Матёрый
Шрифт:
Братья были готовы продолжать добрые традиции предков. За какое бы поручение они ни брались, делали на совесть. Избавиться от похищенных детишек? Всегда пожалуйста. Отправить отрезанные уши в бандерольке? Сколько угодно. Мужа удушить на глазах бьющейся в истерике жены? С превеликим удовольствием, особенно если сначала изнасиловать жену в присутствии этого самого мужа. Садыкбековы при выборе жертв не привередничали. Работа у нас такая, работа у нас непростая. Кто следующий? Давайте его сюда.
Маленьких, перепуганных до смерти девочек они не насиловали лишь по той причине, что тяготели к мальчикам или к зрелым женщинам.
За ними тогда остались первые пять трупов. Это были армейские «деды», которые наиболее изощрённо издевались над азиатскими близнецами, называли их «чурками немытыми» и били чем попало, норовя попасть по дынеобразным головам, отличавшимся не только тупостью и упрямством, но и завидной крепостью.
Но настала тёмная ночка, когда два узкоглазых бойца, бесшумно передвигаясь по тёмной казарме, перегрызли обидчикам глотки. Те хрипели и умирали, не понимая, откуда свалилась на них внезапная боль, что за бульканье звучит в их ушах и отчего подушки под их головами становятся мокрыми и горячими.
Садыкбековы отлично ориентировались в темноте и умели двигаться совершенно бесшумно. Очень может быть, что до рассвета они успели бы загрызть всю роту, но это не входило в их планы.
Увидев их страшные лица с плохо оттертыми от крови губами, дневальный, кемаривший на матах у тумбочки, потерял голос и волю к сопротивлению.
Одновременно и одинаково ухмыльнувшись, братья подступили к нему. Садык придерживал часового и закрывал ему рот. Бек ловко колол его кортиком в живот, приговаривая: «Сам ты чурка!.. Сам!.. Сам!..» Потом братья выбрались из казармы, перебрались через забор и пустились в бессрочную самоволку, вооружённые двумя заряженными «калашами».
Тогда-то и попалась Садыкбековым белая голенастая курица, бродившая у околицы небольшой деревушки. Они оторвали ей лапы, чтобы не царапала голые ляжки, а голову оставили, потому что жертву до поры до времени было приятно ощущать живой и подвижной. Как и веснушчатого паренька, отправившегося в лес по грибы. Как шестидесятилетнюю бабу в домике на железнодорожном разъезде. Как десятки прочих жертв разного пола, которые попались Садыкбековым в большом городе Курганске. Было бы время, они позабавились бы и с председателем кооператива Пафнутьевым, старым пропойцей в заскорузлых трусах. Убивать его приказа не было – Садыкбековы действовали на свой страх и риск, понимая, что, прикарманив чужие 75 тысяч, они рискуют получить предъяву за крысятничество. Поэтому старому пердуну наспех отчекрыжили голову его же ножовкой и оставили в покое. Садык утверждал, что подобный способ убийства наведёт следствие на пафнутьевских дружков-алкашей, и Бек с ним согласился. Но шею жертвы братья перепиливали по очереди – никто не пожелал уступить другому его долю кайфа.
Звериный инстинкт помог им скрыться с места преступления незамеченными. Так было всегда, с той поры, когда приметные братья, вооружённые автоматами, сумели раствориться среди жителей Курганска.
Вместо того чтобы бродить по городским джунглям безродными хищниками-одиночками, они прибились сначала к одной банде, потом к другой. Так было надёжнее. В группировках они чувствовали себя неуязвимыми и недосягаемыми, как волки в стае.
Им нравилась
Все то время; что они ходили под Эриком, их побаивались и уважали даже свои. Впрочем, своими были только Садык и Бек. Все остальные – врагами, с некоторыми из которых заключались временные союзы.
Врагом была и маленькая девочка с круглыми от ужаса глазами. Не таким уж злейшим врагом, чтобы расправиться с ним немедленно. Но Садык никогда не упускал возможности немного позабавиться даже с самым маленьким, самым жалким отродьем чужого племени.
Эллочка не знала, что умереть ей пока не суждено.
Белая как мел, она заворожённо смотрела на улыбчивого убийцу Тошки и не знала, что делать. Далеко убежать от него она не надеялась, потому что вдруг разучилась не то что бегать – двигаться, просто двигаться. Ей очень хотелось поднять руку и отодвинуть подальше Тошкину голову, чтобы кровь перестала пачкать колено, однако она не могла сделать даже такое простое движение. Вжавшись в угол машины, она ждала, что будет дальше, не надеясь ни на что хорошее.
– Боишься? – догадался бритоголовый мужчина, улыбаясь все шире и шире.
Ухватившись за хохолок на Тошкиной голове-, он снял её с палки, подбросил на ладони, как бы взвешивая, и небрежно зашвырнул в кусты. А сук продолжал держать в руке, острый, окровавленный. Сук раскачивался перед лицом девочки, требуя ответа на заданный вопрос.
– Никого я не боюсь. – Она произнесла это без малейшей уверенности, вызвав насмешливое хихиканье бритоголового.
– Врёшь, боишься, – сказал он. – И правильно делаешь. Я ведь не только собак кушаю. Деток тоже.
Они не-е-ежненькие… Косточки мя-я-ягонькие…
Все страшные сказки, которые ещё недавно читала Эллочке мама, разом вспомнились ей и показались непридуманными историями из жизни. Она испытала весь тот ужас, который охватывал всех малышей, заблудившихся в тёмном лесу. От острого чувства полного одиночества и обречённости у неё пропал голос.
– И куда только твои родители смотрят? – с притворным негодованием спросил мужчина. Его улыбка – пшик! – и погасла. Только глаза продолжали улыбаться, узкие, непроницаемые в своей черноте. – Где они, твои родители, а?
Ему хотелось поговорить с маленькой беззащитной девочкой, брошенной на произвол судьбы. Эллочка, к своему изумлению, сумела пошевелить губами и даже рукой:
– Там…
– Где там? На дереве? Они на деревьях живут, как обезьяны, да? – Мужчина с трудом сохранял серьёзность.
– За деревьями дом, – тихо объяснила Эллочка. – Там моя мама…
– А ты здесь, – констатировал мужчина.
– А я здесь. – Она прерывисто вздохнула и почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы.
– Она тебя не любит, твоя мама. – Бритая голова укоризненно покачалась на массивной шее, перехваченной золотым жгутом. – Ей все равно, что с тобой будет. Бросила тебя одну. А сама трахается, наверное.