Математические досуги

Свет Жанна Леонидовна

Вся эта группа впилась глазами в нашу компанию. Взрослые смотрели на меня и моего мужа, дети — на детей и коляску.

В напряженном молчании разошлись мы в разные стороны, чтобы больше никогда не встретиться.

Некоторое время шли мы молча, потом муж сказал неуверенным голосом:

— Какое странное семейство… Что это они так выглядят? У вас тут народ не бедный, я смотрю, все более-менее прилично одеты… И дети какие-то синюшные.

Я ему сказала, что отец этих детей алкоголик. Муж опять удивился.

— Слушай, — сказал он, —

вот ты можешь мне объяснить, из каких соображений бабы за алкоголиков выходят? Что они надеются поймать?

— Не знаю, — ответила я, — для меня это тоже всегда было загадкой. Но здесь другая история. Когда они поженились, он не пил. Ну, вино в компании, пару бокалов. А пить всерьез он уже при ней начал.

— Что так?

— У него была любовь, девочка-школьница. Конечно, с нею он себе ничего позволить не мог: и она не разрешала, и чревато это было — секс с несовершеннолетней. Вот он на этой и женился ради койки, да, видно, оказалось, что для семейной жизни этого недостаточно. Может быть, и девочку забыть не мог. Там какая-то некрасивая была история, говорили, что он ей даже не сказал, что женится, она уже потом от людей узнала. Говорили, болела сильно…

Я рассказывала мужу историю своей любви, как чью-то чужую историю, и не верила, что это было со мной, что я была главной героиней этой мелодрамы. Рассказывая, я вдруг поняла, что, видимо, так все и произошло: не забыл, затосковал и стал вымещать тоску на жене и детях.

Вот тогда и пришел стыд за то, что я торжествовала, когда нужно было пожалеть этих бедных мальчиков, появившихся на свет не как естественный итог любви, а как результат трусости и предательства их отца, и вынужденных до конца дней своих нести на себе бремя его греха и искупать его, не будучи в этом грехе виноватыми.

ИЗ РУКОПИСЕЙ…

Не вернутся мужчины, однажды ушедшие.

Не придут.

Не отпустят их новые женщины.

Обнаженная ветка

в квартиру запросится,

и за угол — за ветром -

желтый лист обездоленный бросится.

Не вернутся мужчины,

хоть ждут их ночами отчаянными.

Не придут.

Не вернутся

к рукам и глазам опечаленным.

А над женщиной брошенной

время юлою завертится.

Не вернется мужчина,

хоть в это пока и не верится.

…

Пахнет палым листом,

пахнет прелой травой,

пахнет близкой кончиной

Безумье.

Стонет стылая синь,

стынет чаща в ночи -

сквозь нее свою ношу

везу я.

Эта ноша тяжка.

Мои руки слабы.

Мое сердце стучит,

но устало.

Не нужна эта ночь,

этот запах и ложь -

все, что ношей на сердце

упало.

Этой ноши не снять,

рук мне не разогнуть,

не расправить мне тела

спокойно.

Пахнет палым листом,

пахнет прелой травой.

Сердце…сердце… довольно…

Довольно!

Эпизод 9.

В этот период — между женитьбой

моего студента и окончанием школы — я и познакомилась с математиком, не исключено, что его появление в моей жизни помогло мне справиться с собой, своими бедами и своим здоровьем.

Несмотря на то, что я проболела весь десятый класс, медаль я получила, и уехала в Москву, где вскоре стала студенткой одного из технических ВУЗов.

Но учеба не слишком меня занимала: институт был не тот, где мне хотелось бы учиться — я поступила в него от отчаяния, чтобы не возвращаться домой к вечным упрекам родителей по поводу моей никчемности и злорадству знавших меня посторонних людей. В мой институт я не поступила — не добрала баллов, и еле-еле успела перескочить в этот, второразрядный, который был менее категоричен в своем отборе.

Пережитая драма и целый год болезни тоже давали себя знать. Я была апатична, быстро уставала, непривычный холод удручал и делал меня малоподвижной, да и одета я была не по здешнему климату.

Воспоминания мучали меня, не давали покоя, и я, чтобы избавиться от них, затеяла и пережила несколько романов, ничего не давших мне — ни успокоения, ни радости, ни веселья.

Сначала был генеральский сын, москвич, дипломник. Он передал через моих соседок по комнате, его однокурсниц, что хотел бы встретиться со мной. Мы и встретились пару раз, ходили в кино, кафе. Но он так нервничал рядом со мной, так терялся и просительно заглядывал в глаза, что на третье свидание я просто не пошла, тем более, что появился новый воздыхатель — сын дипломата работавшего в Италии.

Я так и не поняла, что было нужно этому мальчику в нашем институте, из которого даже москвичей распределяли в очень далекие края, настолько он был зависим от отрасли и настолько в Москве не было работы по этому профилю. Видно, очень уж ничтожные способности к учебе проявил он, если более уютного места для него не нашлось.

С ним тоже ничего не получилось: двадцатилетний ребенок не мог помочь мне ни в чем.

Потом, один за другим, пронеслись сын какого-то киевского жучилы, готовый вести меня в ЗАГС, хоть завтра, и фарцовщик, специализировавшийся на электронике.

Киевлянин пытался соблазнить меня обещанием родителей купить ему квартиру на Крещатике в случае женитьбы. Он умудрился послать им мою фотографию, я заочно понравилась, но меня все эти манипуляции абсолютно не трогали, что бесило его несказанно и, я думаю, подогревало его желание заполучить меня.

Фарцовщика я просто боялась. Боялась его стремления уклониться от любых встреч с милицией — вплоть до того, что он мне однажды не позволил спросить дорогу у милиционера, когда мы ехали на какую-то вечеринку и заблудились. Боялась его денег, наших походов в ресторан. Выдержала я две недели, а потом просто исчезла, благо, мне хватило ума не говорить ему, где я учусь и живу. Из этого знакомства я вынесла слово Грюндиг и желание держаться в рамках закона при любых обстоятельствах.