Мать
Шрифт:
– Ну, теперь-то там ничего нет, - сказал мужской голос из толпы, - а кто там был, я могу тебе сказать. Герои там были, вот кто!
Солдат вдруг оглянулся и сказал:
– А не найдется ли у кого-нибудь фонарик?
В городе было затемнение, и карманный фонарик сейчас же нашелся. Поддерживаемый многими руками, бывший солдат решительно забрался на борт танка и скрылся в зияющем люке с оторванной крышкой.
На площади уже темнело, и сквозь пробоину в борту стоящим вокруг людям был виден луч фонарика, бродивший внутри танка.
– Ну, что там?
–
– Ничего. Все разбито...
– послышался глухой ответ изнутри.
Немного погодя солдат крикнул:
– Тут есть какие-то буквы. По-русски никто не сумеет разобрать?
Сидевший на броне человек в вельветовой куртке повторил, обращаясь к толпе, его слова, и все стали оглядываться, ища, нет ли кого-нибудь, кто сумел бы разобрать русские слова.
Пожилой человек в высоком воротничке и черном галстуке, преподаватель мужского лицея, подошел и в нерешительности остановился, поглядывая вверх:
– Я бы мог, но... как мне туда забраться?
Ему протянули сверху руки, и он сделал попытку подняться, но тотчас, покраснев от усилия, неловко спрыгнул обратно.
– Скажите, а там много написано?
– Всего несколько слов, - высовываясь из люка, ответил однорукий.
Преподаватель протянул записную книжку с тонким карандашиком.
– Может быть, вы сами сумеете списать?
Человек, сидевший около люка, на броне, передал книжку однорукому.
Толпа молча ждала. В сумерках на площади сквозь пробоину светил упершийся теперь неподвижно в одно место фонарик.
Наконец однорукий снова высунулся и отдал рабочему книжку, объявив, что больше разобрать ничего невозможно: дальше все обгорело.
– Можно что-нибудь понять?
– слезая на землю, спросил он у преподавателя лицея.
– Это там написано прямо на стенке химическим карандашом. Я все точно срисовал.
Преподаватель лицея надел пенсне, приблизил книжку к самым глазам, потом огляделся кругом, нервно откашлялся и сказал:
– Тут написано следующее: "...русские танкисты умирают..." - и дальше уже нельзя разобрать ничего, кроме слова "Александр". Это - имя, но также, может быть, незаконченная фамилия.
Он снял пенсне, растерянно моргая, вынул носовой платок и стал сморкаться.
Из задних рядов стали просить, чтоб он прочел еще раз, погромче.
И старый учитель прочел те же слова, но совсем по-другому. Он был преподаватель языков - новых и древних. И, сам не зная почему, он прочел эту надпись, сделанную чернильным карандашом на куске брони, тем звучным, немного тягучим и размеренным голосом, каким читал всегда ученикам строфы "Илиады". А "Илиада" для него была высшим проявлением человеческого духа на свете. Только когда он произносил последнее слово, голос у него дрогнул от волнения, чего с ним никогда не случалось, когда он декламировал "Илиаду".
– Дайте это нам, - сказал рабочий в вельветовой куртке, протягивая руку к записной книжке.
Тщедушный учитель сверкнул глазами:
– Ни за что!
– Он повернулся и пошел сквозь расступающуюся толпу, прижимая
На следующее утро фашистский наместник, приехавший полюбоваться тем, какое впечатление произвел на жителей выставленный на площади танк, стал свидетелем необыкновенного зрелища, весть о котором через несколько дней радио разнесло по всему миру: разбитый советский танк, выставленный на площади города, жители засыпали цветами так, что не стало видно его рваных стальных ран и обожженных бортов.
И этот день в летописях города был отмечен как начало народного движения сопротивления фашистам.
Такова была история, происшедшая в 1942 году в Ло, история, которую только в общих чертах знала Мария Федоровна. Закончив рассказ, она помолчала, вздохнула и добавила:
– Танк, конечно, фашисты поспешили убрать после такого приема. Но вот в письме оттуда мне пишут, что с тех пор каждый год в этой нише - видите, она на открытке отмечена красным крестиком - в годовщину события снова появляются цветы.
Послезавтра как раз будет опять годовщина. И жители попросили меня к ним приехать в этот день. Да, удалось установить, кто был командиром танка: сержант Александров. Я ведь вам, кажется, не назвала свою фамилию? Александрова Мария Федоровна. Это был мой сын, младший, Саша.
Она произносила это имя без горечи, со спокойной, тихой нежностью.
– Сейчас многие матери в этом городе помогают собирать подписи за мир, и вот они зовут меня к себе, потому что очень многие помнят все, что было, когда у них на площади появился Сашин танк, и они пишут, что хотят в эти дни увидеть у себя его мать, русскую мать, которая, это они так пишут вот тут в письме... которая отдала... да, они знают, что у меня трое сыновей погибло... Как же мне было отказаться? Вот я и поехала...
Мария Федоровна замолчала.
Усатый чех, потирая подбородок, сурово хмурился, упрямо глядя в пол.
Молодая чешка, машинально поглаживая ушастую лошадиную головку, с тоской проговорила:
– Боже мой, трое?
– Да, все трое, - медленно наклонила голову мать, - Саша... Виктор погиб в бою под Варшавой, третий, Сережа, - в Берлине, в день конца войны.
– Какое горе!
– сказала почти шепотом молодая женщина.
– Что ж делать... У многих, многих матерей у нас и в других странах вырастут счастливые дети, потому что погибли мои сыновья...
– Любая мать мира могла бы только гордиться такими сыновьями, - сказал чех.
– Герои! Воины!
– Да, герои... солдаты... воины... мальчики...
– Мать на минуту прикрыла глаза и упрямо сжала задрожавшие губы.
– Это только мы знаем с вами, какие они, наши мальчики... Только нам это знать, да?
Молодая женщина порывисто протянула обе руки и сверху прижала ими морщинистую руку матери, лежавшую на колене.
Со снисходительно материнской лаской та ответила на пожатие и улыбнулась своей обычной тихой и как будто застенчивой улыбкой.