Мать
Шрифт:
Она собрала бумаги и положила их на столик. И тут увидела открытую Библию с цветной картинкой, которая ей так нравилась, и, она наклонилась, чтобы получше рассмотреть ее. Вот это Иисус — пастырь с овцами, утоляющими жажду в лесном источнике. Среди стволов деревьев у голубого горизонта виднеется красный город, освещенный закатом, — святой город, город спасения.
Да, в прежние времена он занимался ночи напролет. Окно его выходило на скалу и на усыпанное звездами небо над ней. Соловей пел для него.
В первый год жизни в селе он говорил, что надо уехать отсюда, вернуться
Она закрыла окно и повесила на место зеркало, которое отражало ее побледневшее лицо с затуманенными от слез глазами.
Она снова спросила себя, не ошибается ли. И прежде чем уйти, обернулась к распятию, висевшему на стене перед скамеечкой для моления, и подняла лампу, чтобы лучше видеть. Тени зашевелились, и ей показалось, будто худой, обнаженный, распятый на кресте Христос склонил голову, чтобы выслушать то, что она хотела сказать ему. И тогда слезы градом посыпались из ее глаз, полились по лицу, на платье. И показались ей кровавыми.
— Господи, спаси нас всех. И меня тоже, и меня. Ты такой бледный, обескровленный, и лицо у тебя такое нежное под этим терновым венком, словно роза в кустах ежевики, ты выше наших страстей, спаси всех нас.
И она быстро вышла из комнаты. Спустилась по лестнице, прошла по нижним комнаткам. От внезапного света лампы мухи проснулись и загудели, кружа вокруг старой мебели.
Из маленькой столовой, где на небольшое оконце под потолком, словно ливень, обрушивались ветер и шумящая листва деревьев, она прошла в кухню и села возле камина, в котором еще теплился под пеплом огонь.
Здесь тоже все дрожало от ветра, проникавшего в щели. И ей казалось, будто она находится не в этой длинной и низкой кухне с наклонным потолком, поддерживаемым почерневшими от дыма балками и стропилами, а в лодке среди бурного моря.
И хотя она решила ждать возвращения сына и сразу же начать борьбу, она все еще пыталась обмануть себя.
Она находила несправедливым, что бог послал ей такое горе. И снова вспоминала свое несчастное прошлое, перебирая в памяти былые дни, чтобы отыскать в них причину нынешней беды. И все ее дни были тут у нее на коленях, ясные, крепкие и чистые, как зерна четок, которые перебирали ее дрожащие пальцы.
Она не делала ничего плохого, разве что иногда в мыслях.
Она вспоминала себя девочкой, всеми гонимой сиротой, живущей у бедных родственников в этом же самом селе. Ходила босая, носила на голове тяжести, стирала в реке белье, таскала зерно на мельницу. Один ее дядя, уже почти старик, служил у мельника. И каждый раз, когда она спускалась вниз, к мельнице, он поджидал ее в зарослях колючего кустарника или тамариска и целовал, коля лицо острыми торчащими волосками своей бороды, и всю пачкал мукой.
Когда она рассказала об этом дома, тетушки перестали посылать ее на мельницу. Тогда этот человек, который никогда прежде
Однажды, когда она возвращалась в село с мукой в переднике, ей показалось, что в нем что-то зашевелилось. Испугавшись, она отпустила углы передника, и мука рассыпалась у ее ног. И тут она села на землю, потому что у нее закружилась голова. Ей показалось, что началось землетрясение — все кругом рушилось, домики села куда-то падали, и камни катились по тропинке. И она тоже каталась по белой от муки траве, потом поднялась и пустилась бежать, смеясь, но еще немного испуганная, — она поняла, что беременна.
Вскоре она осталась вдовой, одна со своим Пауло, который еще и говорить не начал, но сияющие глаза которого, казалось, излучали небесный свет. Она оплакала мужа, как доброго родственника, не как супруга, и быстро утешилась, когда одна кузина предложила ей отправиться вместе в город и наняться служанкой.
— Так ты сможешь прокормить своего сына, а потом заберешь его из села и отдашь в школу.
Она так и сделала, жила и работала только ради него.
Случаев согрешить или хотя бы немного развлечься у нее было достаточно. И желания тоже хватало. Хозяин или слуга, крестьянин или горожанин — кто только не пытался поймать ее, как дядя, в кустах тамариска. Мужчина — охотник, женщина — добыча. И все же ей удавалось избегать ловушек, и она оберегала свою чистоту, потому что уже тогда считала себя матерью священника. За что же теперь это наказание, господи?
Она устало опустила голову, и слезы продолжали капать в передник на зерна четок.
Мысли ее путались. Ей казалось, что она все еще сидит в большой и жаркой кухне в семинарии, куда она упросила принять ее Пауло после того, как проработала там десять лет. Темные фигуры бесшумно скользили вдоль желтоватых стен, а рядом в коридоре слышались приглушенный смех и затрещины, которыми обменивались семинаристы. Она сидела, смертельно усталая, у окна, выходившего во двор, на коленях у нее лежала тряпка, но она даже пальцем не могла пошевелить, настолько была без сил.
И во сне ей тоже казалось, будто она ждет Пауло, который тайком вышел из семинарии, не сказав ей, куда идет.
«Если заметят, его сразу же выгонят», — тревожилась она и ждала, пока кругом все стихнет, чтобы незаметно впустить его.
Внезапно она проснулась, осмотрелась вокруг и вновь увидела себя в узкой, длинной кухне церковной пристройки, сотрясаемой ветром, словно это была лодка. Но впечатление от короткого сна было столь сильным, что ей показалось, будто у нее все еще лежит на коленях тряпка и она слышит приглушенный смех семинаристов и затрещины, которыми они обмениваются в коридоре.