Мать Тьма

Воннегут Курт

– А железные гвардейцы? – спросил я.

– Железной Гвардии Белых Сынов Американской Конституции, – сказал Виртанен, – будет прочитана внушительная лекция о незаконности в нашей стране частных армий, убийств, нанесения, увечий, мятежей, государственной измены и насильственного ниспровержения правительства. Их отправят домой просвещать своих родителей, если это возможно. – Он снова взглянул на часы. – Вам пора уходить, выбирайтесь отсюда немедленно.

– Могу я спросить, кто ваш человек у Джонса? – сказал я. – Кто сунул мне в карман записку?

– Спросить вы можете, –

сказал Виртанен. – Но вы же понимаете, что я не отвечу.

– Вы до такой степени мне не доверяете? – сказал я.

– Могу ли я доверять человеку, который был таким прекрасным шпионом? А?

Глава тридцать седьмая.

Это старое золотое правило…

Я ушел от Виртанена.

Не успев сделать и нескольких шагов, я понял, что единственное место, куда я хочу пойти, – это в подвал Джонса, к моей любовнице и к моему лучшему другу.

Я уже знал, чего они стоят, но факт остается фактом: они – все, что у меня оставалось.

Я вернулся в подвал Джонса тем же путем, как и исчез, – через черный ход.

Когда я вернулся. Рези, отец Кили и Черный Фюрер играли в карты.

Никто меня не хватился.

В котельной шли занятия Железной Гвардии Белых Сыновей Американской Конституции, отрабатывались почести, воздаваемые флагу. Занятия вел один из гвардейцев.

Джонс ушел наверх писать, творить.

Крафт, этот Русский Супершпион, читал «Лайф» с портретом Вернера фон Брауна на обложке. Журнал был раскрыт на центральном развороте с панорамой доисторического болота эпохи рептилий.

Из приемника доносилась музыка. Объявили песню. Название ее запечатлелось в моей памяти. Нет ничего удивительного в том, что я его запомнил. Название как раз подходило к тому моменту, впрочем, к любому моменту. Название было: «Это старое золотое правило: что посеешь, то пожнешь».

По моей просьбе Институт документации военных преступников в Хайфе нашел мне слова этой песни. Вот они:

О, бэби, бэби, бэби,Зачем ты мне сердце разбила?Говорила, что будешь верна мне,А сама давно изменила.Я так огорчен,Но не удивлен,Ты меня в дурака превратила,Ты плакать меня заставила,Ты смеялась надо мной и лукавила,Почему ты не знала, девушка, золотогоСтарого правила.

– Во что играете? – спросил я игроков.

– В ведьму, – ответил отец Кили.

Он относился к игре серьезно. Он хотел выиграть, я увидел, что у него на руках дама пик, ведьма.

Я, наверное, показался бы более человечным, вызвал бы больше сочувствия, если бы сказал, что в тот момент у меня голова пошла кругом от ощущения нереальности происходящего.

Извините.

Ничего подобного.

Должен признаться в ужасном своем недостатке. Все, что я вижу, слышу, чувствую, пробую, нюхаю, – для меня реально. Я настолько доверчивая

игрушка своих ощущений, что для меня нет ничего нереального. Эта доверчивость, стойкая, как броня, сохранялась даже тогда, когда меня били по голове, или я был пьян, или был втянут в странные приключения, о которых не стоит распространяться, или даже под влиянием кокаина.

В подвале Джонса Крафт показал мне фотографию фон Брауна на обложке «Лайф» и спросил, знал ли я его.

– Фон Брауна? – спросил я. – Этого Томаса Джефферсона космического века? Естественно. Барон танцевал однажды в Гамбурге с моей женой на дне рождения генерала Вальтера Дорнбергера.

– Хороший танцор? – спросил Крафт.

– Что-то вроде танцующего Микки Мауса, – сказал я. – Так танцевали все крупные нацистские деятели, когда им приходилось это делать.

– Как ты думаешь, он бы сейчас тебя узнал? – спросил Крафт.

– Уверен, что узнал бы, – сказал я. – С месяц назад я наскочил на него на Пятьдесят второй улице, и он окликнул меня по имени. Он очень поразился, увидев меня в таком плачевном положении. Он сказал, что у него много знакомых в информационном бизнесе, и предложил подыскать мне работу.

– Ты бы в этом преуспел.

– Вообще-то я не чувствую мощного призвания заниматься перепиской с клиентами, – ответил я.

Игра в карты кончилась, проиграл отец Кили, он так и не смог отделаться от жалкой старой ведьмы – пиковой дамы.

– Ну и ладно, – сказал отец Кили, как будто он много выигрывал в прошлом и собирается и дальше выигрывать. – Всего не выиграешь.

Вместе с Черным Фюрером он поднялся наверх, останавливаясь через каждые несколько ступенек и считая до двадцати.

И теперь Рези, Крафт-Потапов и я остались одни.

Рези подошла ко мне, обняла меня за талию, прижалась щекой к моей груди.

– Только представь, дорогой, – сказала она.

– Что? – сказал я.

– Завтра мы будем в Мексике.

– Гм.

– Ты чем-то обеспокоен.

– Обеспокоен.

– Озабочен, – сказала она.

– Тебе тоже кажется, что я озабочен? – сказал я Крафту. Он все еще изучал панораму доисторического болота в журнале.

– Нет, – сказал он.

– Я в обычном, нормальном состоянии, – сказал я.

Крафт показал на птеродактиля, летающего над болотом.

– Кто бы мог подумать, что такое чудовище может летать? – сказал он.

– А кто бы мог подумать, что такая старая развалина, как я, может покорить сердце такой прелестной девушки и, кроме того, иметь такого талантливого верного друга?

– Мне так легко тебя любить, – сказала Рези. – Я всегда тебя любила.

– Я как раз подумал… – сказал я.

– Расскажи мне, о чем ты подумал, – попросила Рези.

– Может быть, Мексика не совсем то, что нам нужно, – сказал я.

– Мы всегда сможем оттуда уехать, – сказал Крафт.

– Может быть, в аэропорту Мехико-сити мы можем сразу пересесть на реактивный самолет.

Крафт опустил журнал.

– И куда дальше? – спросил он.

– Не знаю, – сказал я. – Просто быстро куда-то отправиться. Я думаю, меня возбуждает сама мысль о передвижении, я так долго сидел на месте.