Мастер Страшного суда
Шрифт:
Письма моего опекуна, четверть века прошло со дня его смерти. Портрет совсем молоденькой девушки, я не мог вспомнить, кто она, а на обороте прочитал: «24 февраля 1902 года, сблизить нас должна подлинная дружба». Письма, визитные карточки, протокол, подписанный фамилиями четырех людей, ставших мне чужими. Дневник одной женщины, рано умершей, начатый 1 января 1901 года в санатории доктора Деметера, в Меране. Большой, разноцветными карандашами сделанный эскиз. Отчёт моего управляющего о продаже 1200 куб. метров леса. Составленный мною рукописный каталог собраний панамских и яванских художественных изделий и при нем благодарственное письмо этнографического отделения естественно-исторического музея за этот дар.
— Простите, пожалуйста, — вдруг раздался голос со стороны двери. — Я очень запоздал… Вы один, барон? Сольгруба здесь ещё нет?
Я вскочил. Очевидно, я не расслышал звонка. Ослепленный ярким огнём камина, я не узнавал человека, стоявшего передо мною в полумраке.
— Я стучал, но не услышал ответа, — сказал поздний гость и прикрыл за собою дверь. — К вам Сольгруб ещё не приходил?
Он приблизился на шаг, свет настольной лампы озарил его лицо. Теперь я узнал его. Феликс, брат Дины. «Что ему нужно здесь? — спросил я себя, опешив. — Что привело его сюда, черт побери?»
— Сольгруб? Нет, он не приходил, — сказал я, растерявшись. — Со вчерашнего дня я не видел его.
— В таком случае он сейчас, по-видимому, придёт, — проговорил Феликс и сел на стул, который я подвинул ему. — Сольгруб, мой друг Сольгруб помешался на одной идее. Он считает вас совершенно непричастным к происшествиям, повлекшим за собою самоубийство Ойгена Бишофа. И пригласил меня сюда, чтобы представить мне, как он выразился, результаты своих исследований в вашем присутствии.
Я молча выслушал его. Ничего не ответил.
— Мы оба, барон, — продолжал Феликс, — знаем, как произошло дело в действительности. Сольгруб — это фантаст, он крайне склонён становиться в смешные положения. Самоубийство какой-то совершенно мне не известной дамы находится, по его мнению, в связи с самоубийством моего зятя. Он упомянул о каком-то эксперименте, который сулит ему важное открытие, и о влиянии некоего таинственного незнакомца — видит Бог, мне было нелегко выслушать его до конца. Если я правильно понял его, он строит свою систему ошибочных силлогизмов на том факте, что Ойген Бишоф выстрелил дважды: один раз в себя, другой — в неизвестную цель. Когда Сольгруб придет, в чем я не сомневаюсь, чтобы признаться нам в своём заблуждении, я разъясню ему тайну первого выстрела: Ойген Бишоф ни разу ещё не пускал в ход своего револьвера. Вот почему он сделал пробный выстрел, прежде чем направил оружие на себя самого. Таково простое объяснение. Странно, что Сольгруба нет ещё здесь.
— Вам угодно ждать его? — спросил я резко, ибо хотел положить конец этой беседе.
— Если я не мешаю нам…
— Позвольте мне в таком случае продолжать свою работу.
И, не ожидая ответа, я взял из стола пачку писем и начал их просматривать.
— Зелёный молитвенный коврик из Боснии! — сказал Феликс, глаза его блуждали в полумраке, окутавшем комнату. — Сколько времени прошло с того дня, когда я сидел здесь перед вами в последний раз? Я был вольноопределяющимся вашего полка и пришёл с вами посоветоваться по одному тяготившему меня делу. Eheu, fugaces, Postume, Postume… Вы говорили тогда со мною как друг — все в огонь, барон?
— Все в огонь. Мелочи прошлого… Инженер,
— Он придёт наверное.
— В таком случае разрешите предложить вам покамест… Рюмку шерри? Чашку чаю?
— Нет, благодарю вас. Мне бы только воды… Вы позволите взять стакан, что у вас на письменном столе…
— Я бы вам не советовал пить из этого стакана, — сказал я и позвонил слуге. — Это снотворное, которое я приготовил себе на ночь.
— На ночь, — тихо повторил Феликс и устремил на меня долгий, испытующий взгляд.
Прошло несколько минут. Пришёл Винцент, выслушал моё распоряжение и бесшумно исчез. Я рылся в старых бумагах.
— Я поступил нехорошо, не пригласив вас сегодня утром подняться наверх, — заговорил вдруг Феликс. — Когда я через полчаса подошёл к окну, вас уже не было, быть может, вами руководило вполне естественное желание…
Я остановил его — не словом, не жестом, только изумленным выражением глаз.
— Я видел, как вы ходили под дождём взад и вперёд около виллы, — неужели я ошибся? — продолжал он, немного смутясь.
— В какое время это было? — спросил я.
— В десять часов утра.
— Это невозможно, — сказал я спокойно, — В десять часов я был в канцелярии моего адвоката. Наша беседа продолжалась от девяти до одиннадцати утра.
— В таком случае я введён в заблуждение весьма, впрочем, необычайным сходством.
Вероятно, — сказал я и почувствовал, как во мне поднимается гнев. Он все ещё был уверен, что я стоял под окнами виллы, чтобы перехватить взгляд Дины, я читал это в его глазах. Я больше не мог владеть собою, на меня нашло дикое желание оскорбить его, поразить его чувство гордости, сделать ему больно. Я достал портрет, нашёл его сразу, — портрет, которого не показывал ещё ни одному человеку на свете, держал его в руке несколько секунд, держал его так, что Феликс должен был его узнать, я видел, как он побледнел, как задрожала его рука, державшая стакан с водою, — и затем я небрежным жестом бросил портрет Дины в огонь.
Судорога пробежала у меня по телу, я почувствовал укол в области сердца, невольно вспомнилась мне одна ночь, зимняя ночь, и в следующий миг мне захотелось голыми руками выхватить портрет из огня, но я превозмог себя, дал обратиться в пепел портрету и не тронулся с места. В глазах у меня стало темно, я видел пламя в камине, руку в белой повязке и больше ничего.
— Вот мне и дан ответ, ради которого я пришёл сюда, — услышал я голос Феликса. — Говоря по правде, ваши планы не были мне ясны, и ночь у меня ушла на составление письменного отчёта о деле, касающемся вас и меня, на всякий случай. Теперь, конечно… Я вас понял, барон. Вы приняли определённое решение, и оно бесповоротно. Иначе вы не расстались бы с этим портретом.
Он вынул из бокового кармана большой белый конверт и держал его так, что я мог прочесть надпись.
— Вот письмо, — сказал он. — Оно стало излишним. Разрешите воспользоваться случаем, представляющимся мне.
И он бросил в камин письмо, адресованное командиру моего полка.
И теперь, в этот миг, я понял, что час настал и судьба моя решена. И лишь только эта уверенность овладела мною, образ клонившегося к закату дня показался мне вдруг странно изменившимся: мне почудилось, будто уже с самого утра только эта мысль и руководила мною, что я должен умереть, потому что злоупотребил своим словом. И все, что я делал в течение дня, раскрыло мне теперь свой тайный смысл: словно не из прихоти только, а из желания умереть уничтожил я свои бумаги — ничего не должно было остаться в этом мире на долю пошлого любопытства. Долгожданное письмо из Норвегии, письмо Иоланты, я оставил нераспечатанным; что бы в нем ни содержалось, читать его уже не имело смысла. И там стоял стакан и ждал меня, и сулил сон — сон без пробуждения.