Мастер-снайпер
Шрифт:
— Свидания? Я замужем, забыл?
— Ты же знаешь, что помню.
— Но у меня есть дела попозже. Я обещала, что я…
— Все еще ходишь туда?
— Все еще хожу.
— Во время войны дают Нобелевскую премию за мир? Ты вполне ее заслужила.
— Как твоя нога, Джим?
— Мне бы надо ее любить, она свела нас вместе. — Первый раз он встретился с ней, когда лежал с подвязанной к потолку ногой, как призовая рыба. — Но с ней дела плохи. Она все еще мокнет, а когда мокнет, то это действительно больно.
— Кусок металла так там и остался, да?
— Совсем маленький кусочек.
— Он
— Тонна в день.
— Но жалоб от тебя никто, конечно, не услышит. — В мостик их корабля врезался один из этих сумасшедших камикадзе. Погибло пятнадцать человек. Но с Филом все нормально, получил капитан-лейтенанта.
— С Филом все будет прекрасно. Я это знаю. Он еще станет адмиралом.
— А от Рида что-нибудь слышно?
— Нет, но я получил весточку от Стена Картера. Он все еще в Вашингтоне. Говорят, Рид — майор, убивает япошек направо и налево. Майор! Господи, а посмотри на меня.
— Ну, ты никогда не отличался честолюбием.
— Слушай, давай сходим куда-нибудь поесть. Мне надо как-то взбодриться. У меня в конторе тяжелые времена. Они все считают, что я чокнутый. Ничтожество. Ну так как, пойдем?
— Джим, у меня действительно нет времени. В самом деле. Давай в другой раз.
— Да, конечно, я понимаю. Ладно, послушай, я просто заскочил проведать тебя, сама понимаешь, узнать, не слышала ли ты что-нибудь о ком-нибудь.
— Не уходи. Разве я тебя выгоняю?
— Ну, по крайней мере, не на словах. Но…
— Черт бы тебя побрал. Очень бы мне хотелось, чтобы ты пришел к какому-нибудь решению.
— Сьюзен, — попросил он.
— Ох, Литс, — вздохнула она. — Что мы будем делать? Что, черт подери, мы будем делать?
— Не знаю. У меня правда нет ни малейшей идеи.
Она встала и начала расстегивать свою медицинскую форму.
Позже, уже в темноте, он зажег сигарету.
— Послушай, милый, отложи-ка сигарету. Пора идти, — сказала Сьюзен.
— В Центр. — Хорошо. Ты прекрасно умеешь портить себе настроение.
— Кому-то надо идти. Я имею в виду, с нашей стороны. Я обещала отцу…
Она включила свет.
— Знаю. Я все это знаю. Но это такая пустая трата времени. Ты же сама понимаешь, война принадлежит не только им. Мы тоже, знаешь ли, принимаем в ней участие.
— Я уверена, что хватит на всех, — ответила Сьюзен. Обнаженная, она подошла к платяному шкафу. Литсу она казалась прекрасной. У нее были стройные бедра, и можно было разглядеть ребра. Груди были маленькие, красивые и достаточно полные, округлости без лишнего объема. Он почувствовал, как у него снова появляется эрекция. В центре его тела появилась теплота. Он приподнялся и выключил свет.
— Нет, — безучастно сказала она. — Не сейчас. Пожалуйста. Пойдем.
Литс снова включил свет, вылез из кровати и начал натягивать свое армейское белье. Евреи. Проклятые евреи на первом месте.
— Они становятся головной болью, — сказал он. — Эти твои евреи.
— У них особая роль в этой воине.
— Особая! Послушай, я хочу тебе кое-что сказать. Любой человек, которого пытаются убить, становится особым. Когда в меня стреляли
— Нет, это совсем другое. Пожалуйста, давай не будем снова поднимать эту тему, ладно? Мы каждый раз возвращаемся к ней. Каждый раз!
Она была права. Они всегда возвращались к этой теме. Рано или поздно, но всегда.
Ворча себе под нос, он натянул форму. Между тем Сьюзен переоделась в гражданское платье, бесформенное и немодное, с рисунком в цветочек. В этом платье она выглядела сорокалетней прислугой.
— Слушай, — внезапно сказал Литс, затягивая галстук, — я тебе скажу, кто является особым случаем. Действительно особым.
— И кто же? Рид?
— Нет. Ты. Разводись с Филом и выходи за меня замуж.
— Нет, — ответила Сьюзен, пытаясь застегнуть бусы. — Во-первых, ты этого вовсе не хочешь. Ты просто одинокий парень со Среднего Запада в большом европейском городе. Ты любишь мое… ну, мы оба прекрасно знаем, что именно ты любишь. Во-вторых, я не люблю тебя. Я люблю Фила Айзексона, почему и вышла за него замуж, даже если он находится на корабле в шести тысячах миль отсюда и я чувствую себя чертовски виноватой. В-третьих, ты относишься к тем, кого мы называем гоями. Не надо обижаться. Здесь нет ничего оскорбительного, просто ты — другой. Из-за этого могут возникнуть всевозможные проблемы. Любого рода. И в-четвертых… ну, забыла, что там еще в-четвертых, — улыбнулась она. — Но я уверена, что это очень важная причина.
— Все они важные, — ответил он, тоже улыбаясь. — Я прошу тебя об этом каждый раз. Сначала ты находила десять причин. Потом восемь. Теперь их число упало до четырех, три настоящие, а последнюю ты забыла. У меня складывается впечатление, что в этом вопросе у нас существует определенный прогресс.
Он наклонился и поцеловал ее в щеку.
— Здесь поворачиваем? — Литсу казалось, что он хорошо ориентируется, несмотря на туман.
— Правильно. У тебя прекрасная память, — ответила она. Литс был там лишь однажды и не горел желанием возвращаться туда. Он прекрасно понимал, что там ему не место.
— Иногда в памяти застревают странные вещи.
— Ребенка?
— Маленького мальчика. Ну, знаешь, на одной из фотографий, которые у них там развешаны.
— А, да. Это Михаэль Гиршович в свои пятнадцать месяцев. В славные времена. Варшава, август тридцать девятого года. Как раз перед тем, как все это началось.
— Тебе будет смешно, но Тони сегодня назвал меня евреем.
— Ничего смешного.
— Ну, наверное. Сюда?
— Да.
Они вошли в темную дверь и начали подниматься по тускло освещенной лестнице.
— Никогда бы не подумал, что у евреев есть правительство в изгнании, — заметил Литс.
— Это не правительство в изгнании. Это комитет беженцев.
— Все знают, что это политическая организация.
— Он безвластен, как же он может быть политической организацией? Он старается помочь людям выжить. Как он может быть политической организацией? Он финансируется маленькой старушкой из Филадельфии. Какая же это политическая организация?
Вывеска на дверях что-то сообщала витиеватыми странными буквами, а ниже было написано: «Сионистский комитет спасения».