Мастер дороги
Шрифт:
Когда печка нагрелась, я сунул в ее пасть горшок с кашей и еще один — с бульоном, а сам отворил другую дверцу и указал гостю: прошу, мол. Он прошаркал через всю комнату и ошарашенным взглядом посмотрел сначала на сад, что был за дверцей, потом — на меня, потом — снова на сад.
— Это все… откуда? — спросил он хриплым от волнения голосом.
— Не знаю, — откровенно признался я. — Всегда здесь было.
Он никак не решался шагнуть через порог наружу, и пришлось легонько подтолкнуть. Гость вышел в сад и снова застыл.
— Боже, как такое может быть?.. —
— Там еще и озерцо есть, — сообщил я, попыхивая трубочкой. — Ступай, искупайся. Устал ведь небось? Дорога неблизкая.
— Да, — растерянно произнес он. — Да, дорога… неблизкая.
И пошел неуверенными шагами к озеру, пригибаясь, когда перед ним возникала вдруг какая-нибудь ветка. Они все так: не отводят их руками, а именно пригибаются, словно боятся прикоснуться, словно опасаются, что от этого всё исчезнет и они опять окажутся там, откуда пришли: в пустыне, в горах, в море, посреди дикого леса или где-нибудь еще. Я наблюдал за ним, прислонившись к дверному косяку, и мерно выпускал к небесам колечки. Потом развернулся и пошел в дом — не хватало еще, чтобы подгорела каша.
Человек вернулся мокрый и свежий, он прошлепал босыми ногами по доскам и примостился на лавке за столом.
— Я… одежду там повесил сушиться, на заборчике. — Он неопределенно махнул рукой, потом зябко повел плечами. — Ничего, что я… на заборчике?..
— Все правильно, — кивнул я. — Ну-ка, поглядим, какой ты мастер за столом? Нагулял небось аппетит!
С этими словами я поставил перед ним дымящийся горшок с кашей и налил в миску бульона, положил большую деревянную ложку. Сам сел напротив, глядел, как он ест, и ждал.
Кушал гость долго — сначала торопливо, потом — со смаком, выуживая из миски самые крупные куски мяса; несколько раз просил добавки — я накладывал еще. Наконец он облизал и отложил в сторону ложку, расслабленно откинулся на лавке, закрыл глаза. И заснул. Я кивнул: тоже правильно. Нет ничего лучше после долгих и страшных переживаний, чем поспать. А я тем временем приберу в доме, посуду вымою, бельишко его — просохнет — подлатаю. Это ведь он думает, что пути конец, а на самом-то деле…
Пришел вечер, принес с собой прохладный воздух и пение сверчков, в саду сразу стало уютно и спокойно. Я сидел на скамеечке у заборчика и штопал одежду путника. Забор у меня в саду чудной: вроде бы и не высокий, а попробуй заглянуть на ту сторону — ничего не увидишь. Однажды я специально приволок из дома стол, поставил рядом, залез на него. А по ту сторону обнаружил лишь обрыв — глубокий, до краев наполненный туманом, словно небесным молоком. В другой раз там оказался лес. Ну и еще много всякого там бывает, за заборчиком, только смотреть на то мне теперь без надобности — поумнел. К чему душу бередить?
— Добрый вечер, хозяин, — сказал за моей спиной гость. — Хорошо здесь у тебя. Так бы жить и жить вечно, никуда бы отсюда не уходил. Оставишь меня?
Я горько усмехнулся, да было темно уже, он не разглядел. Всегда они так: «хорошо бы здесь жить вечно». А к утру все меняется.
— Оставлю, —
Он пошел за стульчиком, а покуда шел, все думал — это было по его спине видно, что думает, — рассказывать или нет. Решил рассказать.
И правильно решил. Бывают такие, что замыкаются, отводят взгляд, вздрагивают от моего голоса. Им тяжело душу очищать, слишком весь сор прикипел, прирос, дернешь где неосторожно — с кровью начнет отходить. А когда с кровью — больно, не все выдерживают. Так и уходят: словно с тяжелой ношей, согнувшись в три погибели, тоскливо глядя прямо перед собой. Жаль их, но ничего не поделаешь.
— Я, отец, сам не знаю, откуда иду и куда пришел, — признался гость, усаживаясь рядом со мной. — Понимаешь, сначала я вроде бы умирал. Прихватило сердце, положили меня в больницу, все ходят вокруг улыбчивые… но глаза-то не заставишь улыбаться. Вот по глазам я и понял, что всё, отжил свое на этом свете. И вдруг — просыпаюсь в пустыне, вокруг души живой нету, только песок этот чертов… везде песок. Даже скорпионов, даже змей нету — один песок и больше ничего. Я решил было, что брежу или того хуже — помер, но только через день жажда и голод убедили меня в обратном. А вокруг — никогошеньки. Так и шел по пескам, пока на твою избушку не наткнулся.
— Это, — сказал я ему, пыхая трубочкой, — я и сам знаю, а о чем не знаю, о том догадываюсь. Ты мне не про то расскажи.
— А про что? — спросил он немного испуганно.
— Про жизнь свою, — невозмутимо ответил я. — Про себя. Кто ты такой?
Он вздохнул — тяжело, обреченно — и стал говорить. Ох, и наговорил же он: на ночь такое лучше не слушать. Но я уже привык, поэтому слушал. И не как-нибудь там, вполуха, а серьезно, вдумчиво, запоминая каждое слово. Словно он мне все это передавал, опись своей жизни делал, а я ее, эту опись, принимал и сверял — всё ли так, всё ли на месте.
К утру он закончил.
— Ну, — сказал я ему, — так как, останешься у меня?
Лицемерие, конечно, с моей стороны. После такой исповеди того, кому исповедовался, видеть хочется меньше всего. Благодарен ему по доску гробовую, а все равно видеть не можешь. Так и он. Так и все до него. Так и все после.
— Нет, — сказал он, опуская глаза. — Отсюда есть дорога… куда-нибудь?
— Есть, — ответил я. — Но только одна.
— Что? — гость непонимающе уставился на меня. — Как это одна?
— А вот так, одна. Сюда путей много, а отсюда — всего один.
— А… куда он ведет? — осторожно спросил он.
Я вздохнул. Вытряс из трубочки пепел, набил ее табачком, раскурил.
— Не знаю.
— Как это так? Неужели ты ни разу?..
— Почему же ни разу? Многажды пробовал. Но у меня ничего не получается. Всегда возвращаюсь к собственному крыльцу. А вот гости мои очень даже натурально уходят. Хочешь попробовать?
— Н-не… Да, — решительно произнес он. — Хочу. Я ведь… уже мертв, правда?