Мастер дизайна
Шрифт:
Выходило, что застенчивость, делавшая таким трудным его общение с людьми, помогала ему общаться с самим собой, со своим мыслями… Он шел, он видел присыпанные снегом яблоки у лоточницы, он радовался тысяче вещей, которые теперь оставляли его равнодушным. Теперь он боялся одиночества, как боятся его все общительные люди. Ему было скучно с самим собой, и, оставшись один, он всякий раз брал телефонную трубку: «Дружище, заходи… двинем куда-нибудь вместе… давай всей компанией…» Он рабски зависел от этого «вместе… всей компанией». Раньше у него был один друг, старый и проверенный, — Гриша, теперь же он словно коллекционировал
Когда курс дизайна был пройден, Кирилл Евгеньевич устроил Юре зачет.
— Экзаменующийся, я надеюсь, владеет приемами ведения словесного турнира? — строго спросил Кирилл Евгеньевич.
— Да владеет, — ответил Юра.
Его слегка лихорадило.
— Какие это приемы?
— Парадокс, намек, словесный прессинг.
— Раскройте последнее.
— Сущность словесного прессинга состоит в деморализации собеседника. посредством массированного речевого удара. Для этой цели применяются: а) синонимические цепочки; «Дичайшие, необузданные, вакхические страсти гнездились в ее слабой, надломленной, нежной душе; б) раздражающие чередования шипящих: «Ужимочки шаловливой шатенки шокировали шумный шабаш прищуренных шутов»; в)…
— Браво, — пробормотал мэтр. — Кажется, вы готовы к тому, чтобы предстать перед моими друзьями. Учтите, Юра, это будет ваш главный экзамен.
В дверях их встретил хозяин дома, которого Юра сначала принял за своего ровесника, но Кирилл Евгеньевич шепнул: «Ему пятьдесят. Чудовищно моложав» — и Юре показалось, что мэтр вкладывает в эти слова оттенок соболезнования. Действительно, было нечто странное в том, что пятидесятилетний мужчина выглядел как юноша. В своей моложавости хозяин дома напоминал заспиртованного эмбриона. Признаки старения почти полностью скрадывались его маленьким ростом и худощавостью: по внешним параметрам он был мальчик и мог покупать одежду в «Детском мире». Лишь вблизи становилось заметно, что у него лицо взрослого человека, и этот контраст вызывал в Юре смутное замешательство, словно в глазах обезьянки, юрко взбиравшейся по канатам вольера, он увидел мудрую и печальную старость.
— Спросите, как он следит за здоровьем. Он это страшно любит, — шепнул мэтр, и Юра адресовал этот вопрос хозяину.
Тот стал монотонно рассказывать о значении утренней зарядки и режима питания.
Гости еще не собрались, и хозяин дома пригласил их в свою маленькую комнату. За окнами белела Москва…
— Когда вы успеваете это прочитывать? — спросил Юра, всюду находя раскрытые книги и изучая взглядом застекленные стеллажи, где самым старым фолиантам был отведен уголок с табличкой «На дом не выдаются».
— Профессия…
Медленно собирались гости, и хозяин усаживал их в гостиной. Жена подала им очищенные орешки…
— Держитесь, Юра, — шепнул мэтр.
Начался разговор профессиональных читателей.
— …я тоже поклонник мумиё, но лечебное голодание…
— Говорят, Нефертити голодала регулярно.
— …Фишер.
— Фишер Дискау?
— Нет, Фишер-шахматист…
— …и вот я вижу — она висит прямо надо мной.
— Что?!
— Летающая тарелка!
У Юры заныл затылок.
— Что же вы? Что же вы? Покажите себя личностью! Где ваша эрудиция? — шептал на ухо мэтр.
На противоположном конце комнаты возник разговор о Софье Андреевне Толстой.
Любимая тема, — пояснил мэтр. — Вас хотят проверить. Парадокс, намек, прессинг — запомнили?
Кирилл Евгеньевич приободрил Юру, как тренер в углу ринга.
— Запомнил, — сказал Юра и потрогал затылок.
— Тогда первый раунд!
— …влияние этой женщины было сугубо пагубное, — кругленький старичок, напоминающий чеховского интеллигента. — Искания старца не находили в ней отклика! Старец хотел быть вегетарьянцем, а ему варили мясные бульоны!
Гости осуждающе зароптали.
— Хотел страдать, а вокруг насаждался уют! — Старичок блеснул стеклышками.
Ропот усилился. Старичок прищурено смотрел на Юру.
— Но ведь она была мать, — сказал Юра. — Мать и жена…
Кирилл Евгеньевич тихонько тронул его сзади.
— Прессинг, прессинг, — напоминал он тихо.
— Она растила детей и заботилась о них, — упрямо продолжал Юра. — Так делают все матери…
Возникло оцепенелое молчание.
— М-да, — произнес старичок. — Говорят, Каренин, Каренин, а я считаю его образ положительным…
— Каренин сухарь, — ответил Юра.
— Каренин добр, — капризно настаивал старичок.
— Он погубил Анну, — не сдавался Юра.
— Каренин благороден и снисходителен, а вот Анна…
— Не смейте трогать Анну! — крикнул Юра.
Старичок попятился. Пора было применять прессинг.
— Шабаш прищуренных шутов! — выпалил Юра.
Старичок споткнулся, и его вовремя подхватили.
— Шуты, шуты, шабаш шутов! — выстреливал Юра пулеметными очередями шипящих.
Кирилл Евгеньевич затолкал его на кухню.
— С ума сошли! Что вы нагородили?! — воскликнул он в крайнем раздражении. — Я ставлю вам «неудовлетворительно»! Вы не сдали экзамен! Вы слишком серьезно относитесь к жизни!
Юра не ответил. Затылок ныл.
— Ах, как жалко! Как жалко! Учтите, Юра, я мягкий экзаменатор, но теперь с вас спросит сама жизнь, а это вдвое мучительнее. Вас ждет еще экзамен, Юра… Ну что ж, прощайте. Хоть это и не по-дизайнерски, но я признаюсь, что вы мне чем-то стали дороги, — сказал Кирилл Евгеньевич, и Юра крепко пожал ему руку.