Мастер Алгоритмов. ver. 0.2
Шрифт:
Майор оторвался от бумаги. Взглянул на меня, настороженно, недоверчиво. Понимал, что это все не просто так.
— В чем подвох? — спросил он прямо.
— В цене вопроса, — я подался вперед. — Предлагаю вам прекратить свой крестовый поход против торгового центра. Тогда этим документам будет дан ход.
Майор стиснул зубы с такой силой, что, казалось, они вот-вот раскрошатся.
— Вы хоть понимаете, что защищаете ублюдка? — тихо продедил он. — Гаврилов — бандит, у него руки в крови по самые плечи. А
Я понимал его гнев, и в какой-то мере разделял его, но сомнений не испытывал. Если бы только этот человек знал мои мотивы, мое намерение разобраться и с Гавриловым, и с его вельможной «крышей», он бы одобрил каждое мое слово.
Или донес бы Гаврилову же, если все-таки это был спектакль. Так что никакого раскрытия карт. Нужно было сбить с него этот ореол мученика, заставить включить голову аргументацией.
— Защищаю от чего? — спросил я жестко.
Горюнов открыл рот, чтобы ответить, но замер.
— От чего я его защищаю, майор? Думайте. Какие самые страшные последствия для него могут иметь ваши нападки?
— Он потеряет деньги, — огрызнулся Горюнов. — Хотя бы по кошельку я его ударю. Пусть знает, что не все ему позволено.
— Ошибка, — я покачал головой. — Во-первых, этой потери он даже не заметит. Для него простой ТРЦ — это неприятность, но не катастрофа. Во-вторых, он потеряет их временно. Ваши претензии разнесет на атомы даже студент юрфака, а на Гаврилова далеко не студенты работают. Больше того, каждую копейку потерь он отсудит у государства в качестве компенсации.
Майор только сопел, сжимая кулаки. Ему нечего было возразить. Он знал, как работает система, просто боялся себе в этом признаться.
— Скажите, положа руку на сердце, что это не так, — надавил я. — Скажите, что я ошибаюсь. Или лгу. Можете такое сказать?
Горюнов молчал, прожигая взглядом столешницу.
— Не могу, — выдавил он сквозь зубы.
— Вот именно. Гаврилов выйдет сухим из воды. А вы потеряете, в лучшем случае, работу. В худшем — жизнь. Гаврилов не станет терпеть убытки вечно.
— А я не боюсь, — вскинулся он. — Пусть убивают. Я присягу давал.
— Потому что не думаете, — отрезал я. — И я советую вам прямо сейчас исправить этот недочет. Что станет с пожарной частью без вас?
Я обвел рукой его кабинет.
— Если вас уберут — кто сядет в это кресло? Если есть кандидат лучше вас — так почему вы все еще занимаете место? А если придет кто-то хуже — считаете вы себя в праве освободить ему путь?
Горюнов нахмурился. Мои слова били в цель и цепляли его за самое больное, что еще оставалось ценным.
— Я двадцать лет отдал службе, — проговорил он глухо. — Могу я хоть своей собственной жизнью распорядиться? Есть у меня такое право?
— Не знаю, — я пожал плечами, вопросительно глядя на него. — Сами себе отвечайте. Можете ли?
Я
— Как по мне, так это отговорки. Вы сами-то в них верите? Простите себе такую вольность?
Майор насупился, глядел на меня исподлобья, словно загнанный в угол зверь.
— Это шантаж, Волконский. Вы ставите меня перед выбором: бить врага или спасти своих.
— Нет, — я покачал головой. — Это выбор между «убиться о врага, не нанеся ему вреда» и «получить реальное благо для города и спасти жизни». Так выбирайте.
Майор думал. Схватил принесенные мной документы, вчитывался в каждую букву, в каждую цифру. Искал подвох, ошибку, хоть что-то, что позволило бы ему швырнуть эту папку мне в лицо, избавить от очевидного, но неприятного выбора. И не находил. Документы были самые что ни на есть настоящие. Потому что, иронично, они и были настоящими. Я не собирался подводить этого человека и даже напротив, пытался уберечь от гильотины, под которую он так настырно совал свою голову.
И Горюнов прекрасно понимал, что это значит. Системный прорыв, о котором он мечтал годами. Потенциально спасенные жизни, как его людей, так и гражданских.
Я видел, как он борется с собой. Его взгляд метался от спасительных строчек приказа к моему лицу.
Майор ненавидел Гаврилова. Всей душой. Для него закрыть этот ТРЦ было делом чести, маленькой победой над большим злом. Но он был командиром. И прямо сейчас на одной чаше весов лежала его принципиальность, а на другой — жизни десятков людей, за которых он отвечал. Не в последнюю очередь, перед собственной совестью.
Но я видел, как меняется его лицо. Гнев уходил, уступая место горькому пониманию. Мои аргументы ему крыть было нечем. Оправдывать то, что, наверное, казалось ему большим героизмом еще час назад, больше не получалось.
Он провел ладонью по лицу.
— Я вас услышал, — произнес он отрешенно. Голос его звучал глухо, без прежней ярости. — «Пассаж» оставим в покое. Сегодня.
Я кивнул. Вынул из папки оригиналы документов с подписью князя, оставив на столе заверенные копии.
— Копию оставьте себе. Чтобы знали, что требовать с этих крыс в управе, если они попытаются затянуть поставки. Теперь у вас есть документ.
Я встал, застегнул портфель.
— Хорошего дня, товарищ Майор.
Горюнов даже не посмотрел на меня. Его внимание было приковано к копиям приказа, лежавшим перед ним. Он сделал свой выбор. И, судя по его виду, этот выбор дался ему тяжелее, чем вход в горящее здание.
Но он был правильным.
Правильным хотя бы потому, что теперь жизнь этого человека на ближайшее время останется без угрозы со стороны Гаврилова, который позволял мышонку Горюнову копошиться в его амбаре до поры до времени.