Маслав
Шрифт:
И наряд его при всем своем великолепии отличался скромностью.
На нем был короткий кафтан, на панцире его были нашиты большие металлические бляхи, блестевшие на его груди; к рыцарскому поясу, украшенному драгоценными камнями, был подвешен двусторонний меч, а рядом на цепочке висел другой, небольшой, с украшениями и золотой рукояткой. Такие же металлические бляхи были и на ногах, а на левой ноге виднелась длинная и остроконечная шпора.
Юноша оруженосец, стоявший за ним, держал прекрасный щит, блестевший золотом. По краям его золотые грозди на пурпурном фоне
Казимир снял с головы золоченый шлем без перьев с опущенным забралом, закрывавшим верхнюю часть лица, – и черные локоны, рассыпавшись по плечам, загорелись золотым отливом под лучами солнца.
На шее у молодого короля виднелся на золотой цепочке крестик с реликвиями, которым благословил его при отъезде из Кельна его дядя.
Взгляд Казимира блуждал по полю, усеянному трупами.
Вид этот, быть может, был приятен для рыцарского самолюбия, но в человеческом сердце – он пробуждал печаль. По всей долине, до самой опушки леса, лежали целыми кучами и в одиночку уже застывшие тела убитых, израненные, растерзанные, с торчавшими в них стрелами и копьями. Там и сям среди них поднимались головы умирающих, делавших последние усилия, чтобы сдвинуться с места, и бессильно падавших на землю. Среди людских тел лежали и конские трупы, бродили искалеченные лошади, а уцелевшие, с чисто животным равнодушием, паслись тут же, обрывая примерзшие и засохшие стебельки.
Из всех громадных полчищ людей остались только те, которые не были убиты во время бегства. Пруссаки раньше других, после первого же неудачного столкновения с железным рыцарством, отступили поспешно к лесу и больше не вернулись. Многие из них утонули в глубокой воде разлившейся речки, другие попали в трясину, и не умея выбраться из нее, погибли, изрубленные мечами рыцарей.
Но и в войске Казимира почти никто не уцелел от ран; все были избиты и окровавлены, но остались живы, потому что их защищали панцири и щиты. Теперь они сошли с коней и воткнули в землю поломанные пики, а тяжелые шлемы поснимали с головы.
Вшебор, заметив того, кому он был товарищем в детстве, и в более позднее время придворным и слугою, с радостью поспешил к нему. Лицо его светилось счастьем и невыразимой радостью.
Для него появление короля было признаком близости победы.
Повидимому, и Казимир еще издали узнал его. Побежав к нему, Вшебор припал к ногам короля, сидевшего на коне, и радостно воскликнул.
– Ты ли это, милостивый государь! Какой счастливый день!
От волнения он не мог больше говорить.
В это время подбежали и другие: Мшщуй, Канева и, наконец, особенно любимый королем Топорчик. Все они с восторженными восклицаниями, с радостными лицами обступили короля.
– Привет тебе, наш дорогой государь!
Казимир, видя эту радость, весь зарумянился, слезы волнения выступили у него на глазах и, широко раскрывая объятия, он произнес:
– Привет вам, дети мои! Дай Бог, чтобы этот день послужил добрым предзнаменованием для нас и для всего королевства. Аминь.
– Ты с
"Ты с нами и счастье будет с нами. Нам тебя не доставало.”
"Все разваливалось без государя и без головы! Теперь все изменилось, вернуться лучшие дни!”
– Дай Боже! Но это будет не скоро, мы сами должны их вернуть! – серьезно выговорил Казимир. – Все в Божьей власти.
Крики и шум не смолкали и, казалось, радость была всеобщая, но тот, кто всмотрелся бы повнимательнее в лица людей, окружавших Казимира, и заглянул в их сердца, заметил бы там тревогу, беспокойство и неуверенность.
Изгнание короля лежало на совести у многих из тех, что его окружали; они боялся мести своих врагов и самого короля, вспоминали свою вину, и верили, чтобы король мог забыть о них.
В самом лагере Казимира, в замке Белины много было таких, которым голос народный ставил в вину, что они попались на удочку Маславовых козней. Те держались в стороне, смотрели недоверчиво и боялись будущего. Так радость одних смешалась с опасениями других и завистью к тем, которые остались верны Казимиру и теперь могли ждать награды.
В лагере его и теперь чувствовалось то же тайное раздвоение, которое было причиной изгнания сына Рыксы.
В минуты радости на поле битвы после одержанной победы все эти споры и разногласия были забыты, но завтра они снова могли возродиться.
Между тем те, что остались в Ольшовском городище и были свидетелями победы, – испытывали глубокое успокоение. Они еще не знали, кто был этот Богом посланный спаситель, но видели, что свершилось чудо, предсказанное капелланом.
Настежь открылись ворота… Белина с старшими рыцарями, только теперь узнав о прибытии Казимира, хотел тотчас же спешить к нему и припасть к его ногам.
Все собрались идти вместе с ним с поклоном и благодарностью, когда Потурга, очень беспокоясь, как бы на нем не исполнилось пророчество о. Гедеона, побежал к нему, чтобы умолить его отвести от него грозящую ему судьбу.
О. Гедеон как раз готовился идти вместе с Белиной к королю, когда Потурга, испуганный, бледный, упал ему в ноги и, обнимая их, говорил:
– Отец мой! Смилуйся, ради Бога! Я виновен, я согрешил, но не карай меня! Вот я каюсь и исповедуюсь перед вами, умоляя о прощении. Сжальтесь надо мной!
– Чего вы хотите от меня? Я не понимаю вас! – мягко выговорил он.
– Но как же, отец мой? Ведь вы мне предсказали, что я дождусь чуда, но не испытаю его на себе, потому что не верил в него.
Отец Гедеон стоял в задумчивости. Он уже не помнил всех слов, сказанных им в гневе и досаде.
– Это я говорил? Я? – говорил он, обводя взглядом присутствующих.
– Да, отец мой, вы это сказали! – отозвался, склоняя голову Белина. – Вы сказали так!
– Не знаю, не знаю! Может быть, какой-нибудь дух говорил через меня! – опустив глаза, отвечал о. Гедеон. – Я не помню.
– Пусть Бог простит тебе твой грех. Идите с миром.
– Я же могу молиться и буду молиться.
– Я – человек. Только Бог властен простить нашу судьбу.