Маски
Шрифт:
– «Я пришел с гор, я уйду в горы», – процитировал Ибуки. – Так вроде бы говорилось?
(Именно в этот момент рука Ясуко коснулась его колена.)
– Да, так. Я и сам мог бы нечто подобное выдать, если бы набрался как следует. Кто знает! Может, медиуму легче всего голоса пьяниц улавливать. В любом случае, ничего такого в том нет. И не с чего так перевозбуждаться. Как, например, Саэки, который окончательно на потусторонних мирах свихнулся. Даже теперь, когда собаки уже вокруг нашего собственного мира летают, мы все никак не можем до конца постичь буддийскую идею о безграничности космоса.
– Может, ты и прав. Но Ясуко говорила, что, когда она услышала
– Наверное, она решила, что это Акио, только говорит по-французски. Кстати о Ясуко… Когда свет зажегся, ты держал ее руку в своей, так ведь? – Микамэ скомкал окончание фразы, стараясь не смотреть на друга.
Это внезапное проявление эмоций нисколько не удивило Ибуки, который прекрасно понимал, что Микамэ, как и он сам, влюблен в Ясуко. Нечто подобное и следовало ожидать.
– Я глазам не мог поверить. «Черт побери», вот и все, что мне тогда на ум пришло.
– Да, странная история. Как только она услышала про горы, тут же заволновалась, а потом – только не спрашивай почему – протянула руку и ухватила меня за колено. А после этого протиснула свою ладонь между моих. Помню, пальцы у нее холодные такие были, но совсем не дрожали. Скорее всего, она вспомнила Акио, и одиночество стало непереносимым. Другого объяснения я не нахожу.
– Хмм… – Микамэ склонил голову набок, явно довольный этим ответом. – И что потом?
– Что потом? Потом ничего. Я ее до самого приезда в Киото не видел, она все такая же, ничего не переменилось.
– Это потому, что она с Миэко.
– Может, ты и прав. Она очень любила Акио, но теперь… все еще хуже… она не в состоянии избавиться от влияния его матери. Ты только вспомни о ее работе над одержимостью духами: это ведь Миэко жаждет продолжить дело сына, развить его достижения, вот она и толкает Ясуко вперед. Если Ясуко медиум, то Миэко Тогано и есть поработивший ее сознание дух.
– Неужели ты и впрямь считаешь, что Миэко – колдунья? Мне она всегда казалась слишком бесстрастной, стоящей в стороне от земной суеты. Я не удивлюсь, если на самом деле именно Ясуко ею управляет, за спиной у всех. Спроси ее учениц, и они тебе то же самое скажут.
– Не согласен. – Фильтром своей догоревшей сигареты Ибуки затушил дымившийся в пепельнице окурок. – Ясуко – женщина обычная. Ни в какое сравнение с Миэко не идет. Да, точно, как на старых гравюрах. – Довольный внезапно пришедшим на ум сравнением, он махнул в воздухе рукой; длинные желтоватые пальцы напомнили Микамэ полированные стебли бамбука. – Как на портретах красавиц эпохи Тан и Сун или на иллюстрациях Моронобу [4] к книгам о жизни куртизанок – центральная фигура всегда в два раза больше всего окружения. В буддистских триадах то же самое: из-за огромных размеров главного героя меньшие бодхисатвы кажутся ближе и доступнее. Однако перспектива тут ни при чем – в таких композициях только один план, поэтому поначалу диспропорция вызывает тревогу, но именно она привлекает внимание… В общем, для меня Миэко – огромных размеров куртизанка, а Ясуко – маленькая девочка-помощница у ее ног.
4
Моронобу Хисикава (1618–1694) – родоначальник японской гравюры на дереве.
– Всего лишь поэтическая форма выражения твоей любви. В наши дни женщинам надлежит быть сильными, яркими, но мне кажется, что мужчины подсознательно тянутся к существам маленьким, хрупким и беззащитным;
– Сильнее? В этом-то я как раз и не сомневаюсь, но сила ее как бы однобока. В душе она не чувствует себя свободной, не может проявить свое настоящее «я». И поэтому никогда не сумеет покинуть Миэко Тогано.
– Вовсе не обязательно. Мне кажется, она все еще не может освободиться от Акио. Как только она влюбится в кого-нибудь еще, влияние Миэко растает, словно дым на ветру. Это нормально. Мужчины привлекают женщину больше, чем любая другая женщина, ничего тут не поделаешь.
– Ты так думаешь?
– Уверен. – Микамэ рьяно закивал, как будто сам себя хотел убедить.
Друзья были ровесниками – по тридцать три года, но Ибуки уже успел жениться и обзавестись ребенком, а Микамэ жил холостяком в роскошной квартире. Они могли с одинаковой страстью любить Ясуко, но у Микамэ было куда больше шансов покорить ее.
В этот самый момент за рифленым оконным стеклом промелькнула фигурка в алом. Дверь кофейни распахнулась, и на пороге появилась Ясуко в красном пальто.
Она была близорукой, но очки носила редко и теперь стояла у стойки, слегка прищурившись, – изучала лица посетителей. Поднятый широкий воротник свободного красного пальто выгодно оттенял рельеф ее высоких скул. От нее исходили тепло и обаяние, слово «вдова» совершенно с этим образом не вязалось.
– Ясуко, сюда! – заулыбался Ибуки.
Девушка моргнула и двинулась в его сторону; на круглой щечке появилась глубокая ямочка.
– Давно ждешь?
– У меня компания.
– О! – Ясуко вежливо кивнула, заметив за столом Микамэ, и снова взглянула на Ибуки. – Он тоже в Киото был?
– Говорит, что в Осаке.
– Я сюда случайно зашел, и представь, кого встретил? Ибуки! Мы как раз тот сеанс вспоминали.
Микамэ говорил, а пальцы его горели желанием прикоснуться к этой ямочке, которая то появлялась, то пропадала на мягкой бледной щечке, как маленькое беспокойное насекомое. По его мнению, существовало четыре вида прекрасной кожи. Первую он сравнивал с фарфором: гладкая, безупречная, глянцевая, но немного холодная и такая же твердая. Вторая похожа на снег: более тусклая и не такая гладкая, но белоснежная и таит скрытое в глубине тепло. Следующий тип он называл текстильным, о такой коже говорят – шелковая, и о ней мечтает почти каждая японка, но Микамэ не находил особых достоинств в ее монотонно ровной поверхности. Красивая кожа, считал он, – та, через которую просвечивает жизненная сила женщины, как будто весенние бутоны под солнцем расцветают. Однако городские дамочки с их косметикой удивительно рано лишаются этой естественной красоты нераспустившегося цветка – редкий случай, когда к двадцати пяти годам женщина остается свежей, а кожа ее – молодой. Раздумывая над этим, Микамэ смотрел на Ясуко, на ее чистое, без малейших признаков увядания, словно только что открывшиеся лепестки, лицо.
– А, сеанс, – кивнула она. – Мы ведь тебя с тех самых пор не видели, правда? – И снова повернулась к Ибуки: – Почему бы Тоёки не поехать с нами?
– Я так ему и сказал. Где Миэко?
– В машине ждет. Поедем! – улыбнулась она Микамэ. – В этом нет ничего такого. Мама будет рада повидаться с тобой, и я слышала, что маски просто изумительны. Ты ведь не откажешься? Скажи, что нет! – Она умоляла его, грациозно склонив головку, но Ибуки ее улыбка казалась отвратительной, как будто приоткрывала завесу, за которой прячется шлюха.