Маски
Шрифт:
– Не упрет!
– Ты хватай их за фраки, да задницей их цилиндры, их собственные!
– Чтобы щелкали?
– Лучше орешком свинцовым пощелкаем мы.
Инвалид, сняв Георгия, шваркнул им: в скатерть:
– Я жалую, братцы, за эти слова вас крестом, чтобы вы!…
– Да уж мы, – Бердерейко и я…
– А башмак этот старый, Империю…
– Эк!
– За забор!
Уже брезжило; шуба раздвинула мех, с половым, с горбуном, пятаками расплачиваясь; и просунулось переможденное, очень бессонное, серое, полуживое, – квадратцем заплаты, – лицо.
Э, да это профессор Коробкин?
Он ночь, не имея пристанища, странствовал, чтобы
Смердит тело это
«Пелль-Мелль»-отель: номер тринадцать; и – «тень» – «тин-тен-тант»! Очень громкий звенец: не идут ли за ним? Это – шпоры: в двенадцатый номер.
И – с выдрогом о табуретку толкнулась коленка Мандро; и резнула поджилка; расстроилась координация нервов, – моторных: скелет в серых брюках; и – в черной визиточке; запахи опопонакса держались; но сломанный розовый ноготь – с каемкою грязи.
Все дергал ногой; поясница казалась разбитой; ходили угласто, как локоть, лопатки; а плечи, прилипшие к черепу, полуарбузом показывали спинной выгиб; и впадиной, вогнутой полуарбузом, – микитка.
Глаза – молодые.
____________________
Стена, как с растреском; турусы: трамбанит трамвай-треск тарелок; лакей панталоны несет; коридорный – ковер выколачивает; пустоплясы, нога; точно бег кенгуру.
Точно Конго! —
Гонг —
– плески пяток: —
– идет коридорами, к завтраку, —
– Эпикурей, Эломелло, с глазами овечьими; —
– Течва;
– владелец бакчей, Чулбабшей;
– Пэлампэ, Мелизанда; при ней адвокат Дошлякович; надутые Сушельсисы;
– Ушниканим; барон Багел-брей с Пороссенций-Фуфецием, очень желающим, чтобы его называли Металлом Фуффере-цием;
– Карл Павлардарм, —
– генерал.
С сервированным тонным подносом в тринадцатый номер влетает блистающий официант:
– Пэрмэтэ ву сервер [111] .
– Антрекот?
– Вотр дэзир? [112]
В табль-д'от – вход – ему запрещен, – потому что расстроилась координация: он не вставал, – прыгал, с грохотом шлепаясь; точно по плитам пылающим дергал кровавыми пятками; задницей падал на крепкое кресло, ломая крестец, – не садился.
И статная талия темно-зеленым сукном, эксельбантом, орлом, то и дело, разбросив портьеру, высовывалась из двенадцатого; это Тертий Мертетев, породистый конь, дро-гом бедер и вымытого подбородка, бросал:
111
Пэрмэтэ' ву сэрвйр (фр.). – Позвольте вам помочь.
112
Вотр дэзир? (фр.) – Чего изволите?
– Вы тут что?
Часовой!
«Ничего» – сказать мало, где ноль, абсолютный, господствовал.
Тертий Мертетев, достав портсигар, забивал по нем пальцами; и в черных пуговицах, – не глазах, – в черных коксах, в усищах, подобное что-то сочувствию вспыхивало, потому что дивился он – перемертвенно нервов.
В коричневом американском орехе
В
Сияющая минеральным бессмертьем эмаль, – не лицо, – точно пломба, на корне зубном.
Коли снять, – будет яма, – из шерсти: меж умными мигами глаз, нижней челюстью, двумя ушами.
И – без парика!
Запыленный парик красный отсверк, как на смех, разбрасывает в фешенебельный лондонский штамп – с канде-лябрины: – под бронзой ламп!
– И – каемочка марли!
Танцмейстер, потрепанный и захромавший на обе ноги да, да: вид – гангренозного!
Нагло разинувши рот, снял с корней, точно бонза, под Буддой обряд совершающий, челюсть; ее положил под парик, чтоб она досыхала под лондонским штампом.
Тут – Англия, Франция, с их «друаделом»,
«друаде Ром» [113] —
– «друадемор» —
– а не остров Борнео, – не чащи, в которых макаки, боа, какаду и которые рог носорога ломает.
Здесь все же отель, – где – под зеленоватое зеркало сдавши портфель, котелок, пальто, трость, из передней летит коридором Велес-Непещевич в разблещенных лаках, засунувши руку в карман; в нем – битка.
Уши слушают: точно бутылка огромною пробкою бохает рядом, в двенадцатом:
113
друаде Ром (фр.) – право Рима.
– Англия!
– Франция!
О, —
«Малакаки, Мандро, Домардэн, доктор
Про, проктор Дри, —
– или Дру —
– друа де мор», —
только визы транзитные на истлевающем листике: паспорта.
Молодо светом играли глаза, нарушающие впечатленье; «ничто», осознавши себя с облегченьем, с огромным, без штампов и виз, упиралося задницей в крепкое американское кресло; открылись вторые глаза, на себе разорвавшие первые, точно сорочку, в прекрасные фоны диванов, прислушиваясь, как в двенадцатом хлопает голосом этот Велес, – вероятно, кидаяся корпусом, черным квадратом; и – пяткою по полу щелкает.
О, суета сует!
С Наполеоном
О, радость свободы, – не есть или есть, испражняться иль не испражняться, пред блещущими писсуарами! Или, – отщелкнуться дверью с «ноль-ноль», щелком выкинув «занято», с кряхтом согнуться, – затылочной шишкою под потолок, точно кукишем, броситься: в корень вглубиться речений: царя Соломона!
Не бить двумя пальцами дробь; безо всякого страха о губы помазаться пальцами: эта привычка Мандро выдавала; теперь уж привычка не выдаст, когда «Мандро» – выдан.
О, счастье быть телом!
Эпоха притворства, история древних культур, – Вавилона, Египта, Ассирии, Персии, – через которую он, «Фон-Мандро» проходил, свою длинную выкинув руку с сияющим перстнем финифтевым, в пальцы зацапав портфель, чтобы шкурой песца голубою овеять могучие плечи, – прошла! И столетия новых культур отчесал уже он, как «Друа-Домардэн», нанося свой визит этим – Наполеону, Маркизу де-Саду, Филиппу Красивому, – перебегая историей, как коридором по каймам эпох: от блистающих касс до блистающего: писсуара!