Маскарад
Шрифт:
Под ними, аккуратно сложенные, лежали мешки.
Нянюшка пихнула один ногой. Он расползся по шву.
В неверном сиянии свечи могло показаться, что из мешка сыплются искорки света. Однако ошибки быть не могло: такой мягкий металлический скользящий звук издают лишь деньги, много денег. Очень, очень много. Достаточно, чтобы предположить, что принадлежат они либо вору, либо какому-нибудь издателю. Второй вариант исключался сразу, поскольку никаких складов с книгами нянюшка не проходила.
— Что это, Уолтер?
— Это деньги
В противоположной стене зияла квадратная дыра, в нескольких дюймах под которой поблескивала вода. А в дыре виднелось с полдюжины старых коробок из-под печенья и разбитых горшков. Из каждого торчала палка, смахивающая на ветку засохшего куста.
— А это что, Уолтер? Что это за палки?
— Розовые кусты госпожа Ягг!
— Там? Но разве что-нибудь может рас… Нянюшка умолкла на полуслове.
Хлюпая по воде, она приблизилась к горшкам. Их заполняла земля. На мертвых стеблях блестел ил.
Разумеется, здесь ничто не может вырасти. Ведь тут нет света. Все растущее нуждается в солнце. Впрочем… Поднеся свечу поближе, нянюшка втянула носом аромат. Да. Запах был едва заметен, но он ощущался. В темноте росли розы.
— Ну, Уолтер Плюм, — сказала она. — Ты способен подкидывать сюрприз за сюрпризом.
Письменный стол господина Бадьи едва не гнулся от вываленных на него книг.
— То, что ты делаешь, плохо, матушка Ветровоск, — произнесла Агнесса от двери.
Матушка подняла взгляд.
— Так же плохо, как проживать за людей их жизни? — спросила она. — Но если хочешь знать, есть вещи и похуже, например жить за счет их жизней. Ты о таком «плохо» говоришь?
Агнесса промолчала. Матушка Ветровоск не могла знать, ее же тут не было…
Матушка повернулась спиной к книгам.
— Это только выглядит плохо. Но внешность обманчива. А ты, девочка, будь так любезна, понаблюдай-ка за коридором.
Она принялась копаться в обрывках конвертов и клочках бумаги с нацарапанными на них циферками — по всей видимости, оперном эквиваленте бухгалтерских отчетов. Полный беспорядок. Больше чем беспорядок. Слишком уж все беспорядочно для беспорядка. В обычном беспорядке периодически натыкаешься на связные фрагменты. Но тут царил абсолютный хаос, как будто кто-то долго и упорно создавал беспорядок беспорядков.
Возьмем бухгалтерские отчеты. Они полны крохотных строк и столбцов. Но кто-то счел излишним тратиться на линованную бумагу, а почерк при этом имел неровный. Например, разворот начинается с сорока столбцов, но до правой его половины почему-то доживают лишь тридцать шесть. И заметить такие вещи довольно трудно, ведь скачущий почерк ужасно утомляет глаз…
— Чем ты там занимаешься? — Агнесса отвела взгляд от коридора.
— Просто диву даешься, — откликнулась матушка. — Многие расходы проведены дважды! А на одной странице
— Мне казалось, ты терпеть не можешь всякие книжки.
— Не люблю. — Матушка перевернула страницу. — Они могут смотреть тебе прямо в глаза и нагло врать. Сколько в здешнем оркестре скрипачей?
— По-моему, девять.
— Ага! — возликовала матушка, не поворачивая головы. — А по книгам получается, что жалованье получают двенадцать, но трое записаны на другой странице, так что этого можно и не заметить. — Она оторвалась от расчетов и довольно потерла руки. — Если, конечно, не обладаешь хорошей памятью.
Костлявый палец пробежался по еще одному разъезжающемуся столбцу.
— А что такое летающий храповик?
— Мне-то откуда знать?!
— Здесь сказано: «Ремонт летающего храповика, новые пружины для вращательного механизма и починка. Сто шестьдесят долларов шестьдесят три пенса». Ха!
Облизнув палец, она перелистнула страницу.
— Даже нянюшка так не путается в цифрах, — покачала головой матушка. — Чтобы настолько плохо считать, надо считать прекрасно. Ха! Ничего удивительного, что Опера не приносит никакого дохода. С таким же успехом можно черпать воду решетом.
Агнесса метнулась в комнату.
— Кто-то идет!
Матушка поднялась и задула лампу.
— Ты спрячься за занавеской! — приказала она.
— А ты?
— О… Ну, я просто сделаюсь незаметной… Агнесса поспешила к большому окну, но не удержалась и все-таки оглянулась на матушку. Та замерла у камина.
Старая ведьма таяла. Нет-нет, она никуда не исчезла, просто слилась с фоном.
Ее рука постепенно стала частью облицовки камина. Складка платья превратилась в тень. Локоть — в верхнюю часть кресла у нее за спиной. Лицо слилось с вазой увядших цветов.
Она была по-прежнему здесь, как старушка на старой картинке-загадке — из тех, что печатают иногда в «Ещегоднике». На ней можно увидеть старуху, а можно — юную девушку, но не обеих одновременно, потому что каждая представляет собой тень другой. Матушка Ветровоск стояла у камина, однако увидеть ее мог лишь тот, кто знал, что она там стоит.
Агнесса сморгнула. И остались лишь тени, кресло и камин.
Дверь открылась. Девушка скользнула за занавеску, чувствуя себя столь же незаметной, как клубника в блюде с тушеной говядиной, уверенная, что стук сердца вот-вот ее выдаст.
Дверь закрылась с легким, едва слышным щелчком. Кто-то пересек комнату. Деревянный скребущий звук мог быть звуком пододвигаемого кресла.
Еще один царапающий звук и шипение — это, видимо, чиркнули спичкой о коробок. Звяк-звяк подняли стекло лампы…
А потом все стихло.
Агнесса сжалась в тугой комочек. Внезапно ей показалось, что каждая ее мышца кричит от напряжения. Лампу не зажгли, иначе бы она увидела сквозь занавеску свет.
Кто-то там не издавал ни единого звука.