Маска ночи
Шрифт:
Вероятно, эта затея кажется безрассудной. Она и была безрассудной. Могу лишь предположить, что в воздухе носилась еще какая-то хворь, помимо чумы, заражавшая нас всех, лишавшая нас разума.
Абель велел мне вытянуть руку и, пользуясь крошечной деревянной лопаточкой, принялся легкими мазками накладывать мазь на тыльную сторону моей ладони и запястье. Он остановился, чтобы полюбоваться своим произведением.
– Это знаки чумы. Когда они появляются, бедняга знает, что ему осталось жить лишь несколько
Я рассмеялся, но желудок мой сжался. Я прикоснулся к мазкам – они были примерно того же размера и цвета, что потускневший пенни. Они уже начинали твердеть.
– Чем ты пользуешься?
– Профессиональная тайна, – ответил Абель. – Откинься теперь назад, я обработаю тебе лоб и щеки.
Он склонился надо мной и тщательно, как настоящий умелец, стал разрисовывать мое лицо. Время от времени он останавливался, отступал на пару шагов, чтобы проверить результат, щурясь при свете свечи.
Я уже привык к этой процедуре в нашей артистической уборной в «Глобусе». Из-за нехватки зеркал мы обычно помогали друг другу раскрашивать свои лица – например, белым для призрака или потеками крови для изображения ран на голове. Но гримироваться в театре было радостно, даже для роли призрака, – не то, что сейчас. С каждым быстрым мазком Абеля я чувствовал, как будто меня в самом деле поражает чума, и изо всех сил старался не вздрагивать. Он наклонился надо мной, как над возлюбленной.
– Абель, помнишь, мы ходили к Виллу Кемпу, старому шуту в Доу-гейт?
– Да.
Я говорил, чтобы не думать о том, что он делает, но, кроме того, мною двигало и любопытство.
– Тебя тронул его вид. Ты поцеловал его на прощание.
– Он напомнил мне моего отца, – ответил Абель. – Вот! Еще одно пятно посреди лба – и всё.
– Твоего отца?
– Я покинул отца, когда он спал. Я тайком выбрался из дому, не сказав ему «прощай», – когда ушел на войну.
(Он говорил о Нидерландских войнах, случившихся в середине 80-х.)
– Сколько тебе было?
– Двенадцать.
– Тогда мы с тобой одного возраста.
– Я знаю, Ник.
– Ты больше его не видел?
– Нет.
Абель отступил в последний раз.
– Сгодится, но только при плохом свете.
– Не забывай, воры в капюшонах со стеклянными линзами для защиты. Вряд ли они видят сквозь них очень отчетливо. И они не захотят прикасаться к моему телу больше, чем требуется, поэтому у них перчатки и трости.
– Все это замечательно, – ответил Абель, – но ты должен помнить, что у тех, кто умер от чумы, последние часы были ужасны. Это если им повезло. Если нет, то ужасными были последние несколько дней. Все это должно быть написано на твоем лице.
– Будет написано.
– Для пущей убедительности ты мог бы помочиться под себя.
– Вероятно, от страха я так и сделаю.
– Опасное это дело, Ник.
– Оно опасно для всех нас.
– Что это?
Мы услышали скрежет ключа, поворачивающегося в замке. Мои внутренности размякли. Абель застыл, все еще держа свой горшочек. Потом мы снова выдохнули, услышав голос Джека Вилсона.
Он стремительно вошел в дом своей любовницы и прошел через коридор в комнату на первом этаже, где Абель рисовал на мне чумные опухоли. «О господи!» – сказал Джек, увидев меня, и я был доволен: он поверил. Затем напряженным шепотом он поведал нам, что сообщил Киту Кайту все, что планировалось. Он упомянул конюху «Золотого креста» о слухе про пораженный чумой дом на Гроув-стрит. Обитатели дома сбежали, как он слышал, после того, как один из них заболел. (То, что они убежали, звучало вполне правдоподобно, ибо всякого, кто оказывался в чумном жилище, могли запереть там на сорок дней.) Все это подразумевало, что дом стоит пустой.
– Ты сделал это как бы между прочим, Джек? Он ничего не заподозрил?
– Я сделал это не хуже, чем сделал бы ты, Ник, как настоящий актер. Я спросил его, правду ли мне сказали, как будто ничего не знал. Думаю, он клюнул.
– Посмотрим. Сколько еще до темноты?
– Пара часов или меньше. Сегодня пасмурный мартовский день.
– Если Кайт и его дружок решат ограбить этот дом, они придут сюда, как только смогут, из опасения, чтобы их не опередили другие развозчики трупов.
– Но никто из них в Оксфорде не знает про это место, – возразил Абель.
– Кайт не знает, что они не знают, – ответил Джек. – То есть он не знает, если поверил мне.
– Итак, эти двое могут забраться сюда сразу после наступления сумерек – или даже раньше. Вы оба должны спрятаться где-нибудь в задней части дома.
– Как мы узнаем, что они пришли? – спросил Абель.
– Не волнуйся, я позову на помощь – или вы, наверно, сами их услышите. Им не нужно особенно стараться не делать шуму, раз уж они официально выполняют свою работу – или притворяются.
– Не опасно оставлять тебя так? У тебя есть оружие? – спросил Абель.
– У меня есть нож, – ответил я, тронутый его вниманием. (Впрочем, мой нож, спрятанный в камзоле, был невелик, скорее пригодный для обрезания ногтей, чем чего-то более отчаянного.)
– У меня тоже, – сказал Абель.
– А у меня есть шпага, с которой я играл Тибальта, – сказал Джек. – Я снял с нее затупляющий наконечник. Вот, взгляни.
– А, та самая шпага, что привлекла госпожу Марию, – засмеялся Абель.