Маска Локи
Шрифт:
— Любой из моих прежних друзей отворачивался, завидев меня. Наш Господь тоже видел все это — но отвернул ли Он свое лицо от меня?
— Нет!
— Нет, Он не сделал этого. Он протянул свою руку и положил ее на мое сердце. Маленьким и твердым как камень было это сердце. И теперь, от прикосновения Господа, оно расширилось и наполнилось золотым светом, и темная кровь вытекла из него. Господь принял меня в свое лоно. И я больше не пьяница.
— АМИНЬ!
Волна чувств, сфокусированная радость трех сотен изголодавшихся человеческих существ,
— Сын мой, ты нарисовал замечательную картину с этой историей о пьянице. Пусть они идут, ненавидя и любя тебя. «Известное в этих местах семейство» и «расточал золотые монеты» — они проглотили все это за милую душу.
— Это правда, мистер Лимерик, — Луи после службы все еще держал шляпу в руках. Осознав это, он поискал глазами, куда можно было бы положить ее, и, не найдя ничего подходящего, водрузил на голову. Это вряд ли было вежливо, — внутри тента он был как бы в помещении и все такое — но Луи не хотел держать шляпу как проситель.
— Конечно, это правда, и вы рассказали так хорошо.
— Спасибо, сэр.
— Слишком хорошо, чтобы такой хозяин, как я, позволил тебе уйти. Как насчет пяти долларов в неделю и фонда? Конечно, в пути вы будете питаться с моей семьей. — Лимерик кивнул назад, туда, где его дочь Оливия, спокойно выбирала случайные банкноты, попавшие в корзину для пожертвований и сортировала серебро. Ни на минуту не прерывая своего занятия, она подняла голову и улыбнулась Луи, прохладно, как деревенская дыня.
— Фонда? — озадаченно спросил Луи. — Я не понимаю.
— Если кто-то опустит что-нибудь в ваш карман или шляпу, это ваше. Остальное идет с подаяния. Ясно?
— Это очень щедро, сэр. А что я должен делать, чтобы нести слово Божие?
— Помогать моему мальчику, Гомеру, ставить тент. Приходить на собрания, оба раза. И рассказывать вашу историю, как вы это сделали сегодня вечером.
— Пока вы будете здесь, я обязательно буду приходить.
— А когда мы двинемся в путь? Вы же хотите нести слово Божие повсюду?
— Конечно, мне хотелось бы этого.
— Считайте, что это сделано.
В Оклахоме Просвещение в лице его прежней любовницы, Клары, пришло к нему и имело разговор с Духом и Луи.
— Этот Лимерик использует тебя для того, чтобы наживаться, — сказала Клара. Со всей его напыщенностью и черным одеянием ему нет дела до Христа и Евангелия. Он даже втихаря пьет вино. Он делает из тебя дурака — даже большего, чем ты сам из себя делал.
— Какими бы ни были его цели, — ответил Луи, — он приводит людей к Откровению и к Господу. Может быть, он не самый воздержанный, но он много работает.
— А деньги?
— Это все для миссии в Африке, как он объяснил.
— Ты когда-нибудь видел хоть клочок письма из этой миссии или кого-нибудь, кто ее представляет? Видел ли ты когда-нибудь хоть один чек о переводе
— Нет — я не посвящен в его финансы. Он дает деньги там, где нужно.
— И похоже, получает больше, чем дает.
— Поскольку он вершит дело Господа среди людей — и я могу помогать ему в этом — какое это имеет значение?
— Это означает, что он ловкий пройдоха. Может ли хороший человек так легко попасть под влияние плохого?
— Ливи не считает его плохим. Она его любит. А я люблю ее и доверяю ее простоте и чистоте в таких вещах. Ливи мудра.
— Сначала ты сказал правду: Ливи простодушна. Она ничего не знает, кроме игры на органе, на котором, кстати, играет плохо, и пересчитывания монет, что она делает медленно. Вся ее жизнь в ее пальцах.
— Она делает работу для Господа по-своему, как и все мы.
— Твоя вера непрошибаема. Назовем это слепотой и покончим с этим.
— Вере может быть нужна слепота.
— Тогда я кончаю с этим.
Сказав это, Клара поднялась и вышла. Луи никогда больше не видел ее.
Это случилось в Арканзасе в жаркий вечер, когда мотыльки и мошки вились вокруг ламп. Смуглый незнакомец вошел под тент.
Он пришел не для молитвы и службы, не из праздного любопытства, как приходили некоторые. Он раздвинул полотняные занавески и прошел точно в проход, как человек, идущий к виселице. Его глубоко сидящие глаза не смотрели ни вправо, ни влево, пока он шел к скамьям. Откинув фалды фрака, незнакомец сел на последнюю скамью.
Луи, оказавшийся рядом с ним, почувствовал озноб, даже несмотря на то, что струйки пота текли из-под его шляпы за воротник, который был когда-то был снежно-белым и накрахмаленным, а теперь, спустя месяцы пути — стал мягкими серым. Холодная угроза исходила от смуглого незнакомца словно испарения от куска сухого льда.
Глаза мужчины смотрели прямо вперед, и похоже, видели не больше, чем два осколка стекла. Сначала Луи подумал, что человек спит под действием морфия или какого-то другого наркотика, хотя тот и не клевал носом и не качался на своем месте. Заинтересовавшись, Луи уставился на незнакомца, но он даже не заметил этого.
«Интересно, куда он смотрит?» — подумал Луи. Он проследил направление взгляда; поверх пестрой смеси голов, мужских шляп и женских шляпок; поверх широкого пространства перед скамьями; поверх переносного алтаря с открытой Библией и серебряными канделябрами; на Оливию, сидящую за своим походным педальным органом и корзиной для пожертвований на нем.
Все время службы Луи наблюдал за мужчиной, следящим за Оливией и корзиной для пожертвований. Глаза его были неподвижны, за исключением медленного мигания, похожего на мигание ящерицы, каждые пять минут или около того. Когда пришло время сбора пожертвований, глаза начали двигаться: вверх, когда Оливия взяла корзину с органа, вниз, когда она переместила ее на уровень талии, слева направо и справа налево, когда она проносила ее по рядам.