Маска Ктулху
Шрифт:
Я заверил его, что совершенно не против того, чтобы мой дом тоже обыскали. Шериф при этом ухмыльнулся и вполне дружелюбно сказал, что это уже сделано: пока я находился в его обществе, дом обшарили от чердака до погреба и ничего не нашли, как и тогда.
И все же, когда я вернулся к себе в долину, мне стало тягостно и беспокойно. Я пытался не заснуть и посмотреть, как будут развиваться события ночью, но мне не удалось. Я крепко уснул — и не в своей спальне, а в кладовой, где размышлял над странной и ужасной книгой, написанной Сетом Бишопом.
В ту ночь мне опять снился сон — впервые после самого первого моего сна в этом доме.
Мне
— Йяа! Йяа! Ктулху фхтагн!
И вновь донеслись звуки падения гигантских шагов под домом, во внутренностях земли…
В этот момент я проснулся и к собственному ужасу действительно услышал эти шаги под землей и ощутил, как содрогается дом и вся долина, и услыхал, как в отдалении затихает неописуемая музыка — в глубинах под моим домом. Охваченный смертельным страхом, я вскочил и выбежал прочь из дома, слепо пытаясь спастись, и столкнулся с еще одной опасностью.
Передо мной стоял Бад Перкинс, и в грудь мне было нацелено его ружье.
— Ну и куда это вы идете? — потребовал он.
Я остановился, не зная, что сказать. За моей спиной дом молчал.
— Никуда, — наконец, вымолвил я. Затем любопытство победило нелюбовь к соседу, и я спросил: — Ты что-нибудь слышал, Бад?
— Мы все это слышим каждую ночь. Теперь мы сами охраняем наш скот. И вам лучше будет это знать. Мы не хотим стрелять, но если придется — будем.
— Это не я сделал, — сказал я.
— Больше некому, — кратко ответил он.
Я просто физически чувствовал его враждебность.
— Так было, когда здесь жил Сет Бишоп. Мы не уверены, что его теперь здесь нет.
При этих его словах я ощутил, как на меня наваливается страшный холод, и в эту минуту дом у меня за спиной — со всеми его затаившимися кошмарами — показался более дружелюбным, чем эта тьма снаружи, где Бад и его соседи стояли настороже с оружием, столь же смертоносным, как и все, что я мог найти в своих черных стенах. Сет Бишоп, возможно, тоже столкнулся с такой ненавистью: возможно, мебель так и не внесли в дом, оставив на веранде как защиту от соседских пуль.
Я повернулся и пошел обратно в дом, не произнеся больше ни слова.
Внутри все уже было тихо. Нигде не раздавалось ни звука. Я с самого начала счел несколько необычным то, что в брошенном доме не оказалось ни следа мышей или крыс, зная, насколько быстро эти маленькие создания занимают обычно дома. Теперь я бы только обрадовался шороху их лапок или зубов. Но не было ничего — лишь смертельная, грозная неподвижность, точно сам дом знал, что окружен кольцом мрачных решительных людей, вооруженных против ужаса, которого сами не могли осознать.
Было очень поздно, когда я, наконец, уснул в ту ночь.
IV
На протяжении всех этих недель мое ощущение времени оставалось не вполне ясным, как
Должно быть, спустя недель пять, я проснулся как-то ночью в проходе под домом: я шел в сторону погреба, прочь от зияющей пропасти в дальнем конце пещеры. Разбудил меня непривычный звук — точнее, вопль ужаса, который мог принадлежать только человеку. Кто-то жутко кричал далеко позади. Я слушал этот голос в холодном ужасе и в каком-то летаргическом оцепенении: кошмарный визг и вой звучали то тише, то громче, и, в конце концов, резко и ужасно прекратились. После этого я долго еще стоял на том же самом месте, не смея двинуться ни вперед, ни назад, и ожидая, что крик сейчас возобновится. Но все было тихо, и я, наконец, пробрался к себе в комнату и в изнеможении рухнул на постель.
Наутро я проснулся, предчувствуя, что произойдет. Ближе к полудню все и началось. Хмурая толпа мужчин и женщин, просто исходивших ненавистью, и все вооружены. К счастью, их сдерживал один из помощников шерифа, и шествие сохраняло видимость порядка. Хотя у них не было ордера на обыск, они требовали позволить им обыскать дом. Я видел, как они настроены: было бы глупо стоять у них на пути. Я не делал никаких попыток к сопротивлению — лишь вышел наружу и распахнул перед ними двери. Они ринулись в дом, и я слышал, как они переходят из комнаты в комнату, внизу и наверху, передвигают мебель и сбрасывают что-то вниз. Я не протестовал: меня охраняло трое рослых мужчин, одним из которых был хозяин лавки в Эйлзбери Обед Марш.
Именно к нему я обратился, в конце концов, с вопросом, стараясь говорить как можно более спокойно:
— Могу я узнать, что все это означает?
— А вы будто и не знаете? — презрительно спросил он.
— Нет.
— Сегодня ночью пропал сын Джереда Мора — один возвращался домой со школьного вечера. А дорога здесь неподалеку…
Я ничего не мог сказать. Было ясно: они верили, что мальчик пропал где-то в этом доме. Как бы ни хотелось мне протестовать против произвола толпы, у меня в ушах стоял ужасный вопль, который я слышал посреди ночи в тоннеле. Я не мог выбросить его из головы, но не знал, кто это кричал, и понимал, что просто не хочу этого знать. Я был достаточно уверен, что они не найдут входа в тоннель: он был искусно скрыт полками в тесном погребе, но с этой самой минуты меня все равно охватила агония подозрения, ибо я знал, что со мной сделают, если по какому-то невероятному случаю найдут у меня на участке что-либо из вещей пропавшего мальчика.
Но снова вмешалось милостивое Провидение, и они ничего не нашли — если и было что находить. Я осмеливался надеяться, что мои страхи беспочвенны. По правде говоря, я действительно ничего точно не знал, но теперь меня начали одолевать кошмарные сомнения. Как я оказался в тоннеле? И когда? Когда я проснулся, я уже шел прочь от края воды. Что я там делал? И не оставил ли там чего-нибудь?
Подвое и потрое люди выходили из дома с пустыми руками. Они не стали менее мрачными, менее рассерженными, но в них теперь чувствовалась какая-то растерянность, смешанная с изумлением. Если они рассчитывали что-либо найти, то были остро разочарованы. В самом деле: если пропавшего мальчика не оказалось в доме Бишопов, то куда он делся? Этого они не могли себе даже вообразить.