Маска Гермеса
Шрифт:
– Мне бы, вместе с деньгами и самому махнуть на какие-нибудь острова, откуда не выдают, - как бы вслух размышлял Юдин.
– Наверное, ты просто устал, Виктор. Я тебя не держу. Хотя без тебя, я потеряю союзника и информатора в МВД. Но учти, что настоящее наше фиаско начнется тогда, когда ты исчезнешь. Они сразу форсируют следствие, - беспристрастно объяснял Спирин.
– Наверное так все и будет. Роль вора в погонах куда бы не шло… Но чтобы путаться с экстремистами, - Юдин закачал головой.
– Забудь это слово, когда разговариваешь со мной, - одернул его Спирин своим внушительным тоном, который редко когда
– Это все политика. А политикам нужно зло, иначе они не оправдывают своего существования. Впрочем, и обывателям тоже. Это их отрезвляет.
От философских рассуждений напарника, Юдин тоже не удержался от откровенности на общую тему.
– Меня то, как раз политика интересует меньше всего. Я пошел в чиновники, чтобы не быть холопом. Чтобы я манипулировал людьми, а не наоборот. Ты, Николай, ближе к политике, ты в ней участвуешь, пусть и скрытно.
Спирин пристально взглянул на Юдина.
– Власть, это и есть политика, так что не прибедняйся.
– Да, но должна быть конечная цель?
– Цель, Виктор, в движении. Жизнь не может остановиться, и не может быть идеальной. Я удерживаюсь в ней теми средствами, которые у меня есть.
– Цель не оправдывает средства, - равнодушно высказался Юдин.
– А конечная цель недостижима. Потому что политика, это еще и борьба честолюбий, уязвленного самолюбия. Власть же часто дается по воле случая. Поэтому, хороших правителей не бывает в природе. Масштаб власти не соизмерим с узостью эгоизма личности.
– Ээ… Куда хватил. Ты борешься с кем-то, из-за своей гордыни?
– вырвалось у Юдина, никогда не имевшего подобного спора со Спириным.
– Именно. Но не только я. Власти добиваются долго, унижаются, загоняя болезнь внутрь. А получив ее, мстят за свои страдания.
– Уж не интригуешь ли ты, Николай, против высшей власти?
– Что ты, Виктор, мне это не под силу. Хотя принять участие в негласном сговоре, почему бы и нет?
– такого выпада Юдин совсем не ожидал, из огня да в полымя.
– Сговор? Нет, нет, я этого не слышал, - он отрицательно затряс головой, растерянными и бессмысленными жестами не находя места своим рукам, которыми в конце концов, ухватился за бутылку.
– Эти последние теракты - разборки среди кавказских кланов, где не умеют балансировать между различными интересами. Но все это подрывает репутацию Кремля. Наша традиционно абсолютистская власть, как всегда дает сбои. Так что, ты, Виктор, изначально был втянут именно в политические подтасовки. Впрочем, как и все. Другого и не могло быть. Не открещивайся.
На это издевательски циничное заключение Юдин ответил не сразу. С минуту он сумрачно молчал.
– Может и так. Но что мне делать?
– первоначальный неопределенный страх у Юдина был вытеснен реальными опасениями.
– То, что и раньше. А я помогу скрыть следы твоих денег. Ты потеряешь половину, за комиссию. Своих людей, я в беде не бросаю, - насмешливо бросил Спирин.
Юдина заверения не утешили, глаза его горели сомнением и испугом.
Спирин и сам не доверял этому уставшему чиновнику, хотя был уверен, что имел защиту своего ведомства, в случае, если разоблачат Юдина. Ради спасения чести мундира контора не допустит скандала в отношении такого высокого чина, как Спирин. Да и коррумпированная связь его с Юдиным трудно доказуема. И все же, Спирин
ГЛАВА 12. ПРОБЛЕМЫ ОТЦОВ И ДЕТЕЙ СИЛЬНЫХ МИРА СЕГО.
Ирина Сергеевна Панина, сестра супруги главы государства, сорока восьми летняя женщина, цветущего вида, которой слабая полнота придавала лишь солидного обаяния, находившаяся в разводе уже почти десять лет, отважилась на серьезный разговор со своей повзрослевшей дочерью. Тема касалась выбора профессии. И хотя родители давно знали о пристрастиях дочери, они не были уверены в достаточных способностях, которые и выражались только в заявленном желании, и считали это прихотью ребенка из семьи с почти неограниченными возможностями.
– Итак, Анна, ты решила окончательно, на каком поприще будешь себя пробовать?
– мелодичным голосом спросила мать, подойдя к ней в гостиной и сев рядом.
– Я давно об этом заявила, и менять решение не намерена, - ответила дочь с чувством сдерживаемого протеста.
– Ты уверена, что состоишься в этой профессии? Ты ведь закончила второй курс МГУ по филологии.
– Да, чтобы иметь возможность поступать в Сорбонну. Там допускают к экзаменам и после первого курса. Я год потеряла. А лучше в Школу Кинематографии Парижа. То, что я выбрала, это прежде всего призвание. Ты снова говоришь обидные слова. Если бы я не чувствовала его в себе, я бы и не желала.
– Именно поэтому я так говорю, что это чувство может оказаться обманчивым.
– Вот я и хочу себя испытать, а не жалеть потом о неправильном выборе.
– Все дети так говорят, когда начинают ощущать свою самостоятельность. Это стремление стать независимой и вводит тебя в заблуждение.
Щеки Анны вспыхнули, заблестели глаза, хотела ли мать уязвить ее самолюбие, открытым сомнением в ее дарованиях, или сделала это по неосторожности, уже не имело значения. Неужели она не понимала, как вредоносен такой способ воздействия. Наверное, зов несостоявшихся мечтаний ее юности говорил в ней, диктуя свою непререкаемую волю дочери. Однако после того, как ее грезы стать актрисой рассеялись, она превратилась в хорошего искусствоведа и критика, очаровывая окружение могущественного свояка эрудицией. Мужчин это приводит в восторг, а в женщинах вызывает чаще уважение вместо зависти.
– Стремление важнее результата, мама. Нужно ставить сверхзадачи, тогда чего-нибудь добьешься. Тебе ли это объяснять?
Неожиданно хлесткая реплика, - к зрелым рассуждениям дочери семья давно привыкла, - обезоружила мать. Анна, вопреки внутреннему возмущению, все чаще находила в себе силы отстаивать себя в сдержанной манере, что свидетельствовало о разрушении прежних связей с матерью и отчимом. И, в особенности с матерью. Отец ее, чиновник средней руки, не имевший отношения к политике или крупному бизнесу, расстался с ними по причине собственной несостоятельности. Полнокровные отношения с Анной, возможно так и не созрели в нем. Последнее время их наверстывал отчим, крупный предприниматель, да и то, принужденно, как считала Анна, покровительствуя с высоты своего положения. Они обе про себя считали, что не стань их родственник первым лицом, мать не выбрала бы себе партию из богатейших людей страны. Своенравная Анна хотела независимости, при скрытой поддержке влиятельного дяди.