mASIAfucker
Шрифт:
Я оглянулся. В дверях стоял мужчина в косухе, узких рваных джинсах и остроносых сапогах.
Хищный профиль. Седые волосы до плеч. Серебряные перстни на узловатых пальцах. Образцово-показательный персонаж movie про ужасы на Среднем Западе.
Французы не сомневались, что сейчас персонаж начнет приставать к женщинам и тырить пирожные. А я вот не испугался. Я не был знаком с мужчиной, но много раз видел его портреты.
Мужчина был не ангелом ада, но вестником рая. Его звали Ги Жильбер — «священник в косухе».
Священник купил себе кофе. Я извинился и попросил разрешения к нему подсесть. Мы поболтали.
Я спрашивал отца Ги, сложно ли ему работать с подобной публикой? Он отвечал, что сейчас ничего… сейчас полегче… а вот сначала… слева у него не осталось ни одного несломанного ребра… зато многие из его первых клиентов сегодня завязали с героином и проституцией… живут в нормальных семьях.
С тех пор я не встречал отца Ги ни разу. Но часто вспоминал о том, как давным-давно разговаривал с ним в маленьком баре в маленьком французском городке.
Можно ли ходить в косухе и быть хорошим человеком? Вернее, так: можно ли ходить в косухе, узких рваных джинсах и рок-н-ролльных тишотках и при этом являться самым настоящим святым?
Что есть грех? Что — любовь? Как мне жить в этом странном мире? Я имею в виду: что мне делать, чтобы ПРАВИЛЬНО прожить жизнь в этом странном мире?
Я вспоминал носившего косуху священника, и мне казалось, что я знаю верный ответ.
Поселок, в котором я вылез из поезда, уступами спускался с сопок. Деревьев на сопках не было, а было то, что осталось от последнего пожара: скелеты деревьев… серые сталактиты… кариесные зубы земли.
Сам поселок, как компьютерная игра, состоял из нескольких уровней. Последний располагался почти у Тихого океана, однако между ним и прибоем сумела уместиться еще безымянная речка. В самом глубоком месте — приблизительно по щиколотку. Туда и шла на нерест горбуша.
Местная рыбалка меня поразила. Рыбаки стояли вдоль берега. На них были пиратские ботфорты до самого паха.
Из воды торчали черные горбы лососей. В руках рыбаки держали спиннинги. Длинная леска заканчивалась крючком, изготовленным из трех скрученных вместе гвоздей.
Рыболовы почти без замаха выбрасывали крючок вперед, цепляли рыбин за спины, подтягивали к берегу, выдавливали икру в чумазые гнутые ведра, а пустых, как допитая бутылка, горбуш бросали под ноги. Пляж был усыпан вонючими рыбьими трупами.
Я снял кеды, закатал брюки и походил по реке. Горбуши глядели на меня желтыми глазами. В реке не хватало воды, чтобы скрыть рыб целиком.
Потом я сел на песок и выкурил сигарету. Рыбаки вытащили из воды еще полкило красной икры, но на этом утомились, подцепили свои ведра и убрели в поселок. По песку рядом со мной пробежал
За моей спиной лежал океан. Из песка торчали камешки и обсосанные волнами осколки японских пивных бутылок. Океан был тих.
Разумеется, мне хотелось все это сфотографировать. Приезжая в незнакомые края, люди давно не смотрят вокруг, кроме как в объектив.
Ерунда, что срок хранения фотоснимков составляет десять лет, а видеокассет — пятнадцать и уже ваши дети будут не в состоянии рассмотреть ни единой картинки из семейного архива. Зато, щелкнув камерой, вы можете считать себя собственником вселенной.
Я потихоньку пошел к станции. Поднялся по деревянной лестнице на более высокий уровень поселка, прогулялся по паре пустынных улиц. Дома, в которых жили русские, были просто домами. Те, где жили корейцы, поражали воображение. В них, например, поверх крыш были набросаны связки вонючих, как аптека, длинных зеленых водорослей.
В поселковом магазине можно было приобрести подсолнечное масло, сахарный песок, шоколадку «Сникерс» и шестнадцать сортов водки.
Неподалеку от железнодорожных касс на яшиках были разложены корейские холодные закуски. Рядом сидела продавщица: закутанная корейская бабушка. Между тем, как выглядела она, и тем, как выглядели ее товары, было много общего.
Старушка была очень молчаливая. Я спрашивал, можно ли попробовать вот это, и она кивала головой. А вот это? Новый кивок.
Не заплатив ни копейки, я довольно плотно пообедал корейской сырой рыбой, свиной кожей и капустой, замаринованной в соку местных древесных жуков… языка я не чувствовал после этого ровно двое суток.
Отойдя от старушки, я подумал, что на самом деле, с тех пор как опасность навсегда остаться в песках Центральной Азии отступила, мне постоянно хочется есть. Не есть, чтобы выжить… а так, пожевать от нефиг делать.
На железнодорожной станции несколько сахалинских мужчин играли в домино. Один сидел на неудобном белом табурете. Только присмотревшись, я сообразил, что это не табурет, а позвонок какого-то гигантского животного. Может быть, конечно, и динозавра, но скорее, все-таки, кита.
Один из мужчин поинтересовался, не за икрой ли я приехал.
— Нет.
— За крабами, что ли?
— Нет. Просто так. Посмотреть.
— А чего здесь смотреть? Ты сам откуда? Икры точно не нужно?
— Нет.
— Корейцы заебали. Видел корейцев?
— Видел.
— Мало их японцы топили.
— Вы не любите корейцев?
— Ты, что ли, любишь?
— Они съели вашу собаку?
— На катере во-он там в море отойти, там под водой баржу видно. Перед тем, как тут все бросить, японцы ими несколько барж нагрузили… и, это… с криками «Банзай!». Там все дно до сих пор белое.
— От чего?
— От черепов корейских.
— Все дно?