Шрифт:
Рассказ.
Он пришёл к городским воротам на рассвете, и ворота оказались открыты.
За плечами – тяжёлый путь через пустоши. Не останавливаясь ни днём, ни ночью, порой он дивился, откуда в измождённом теле столько сил. В пустошах не было воды. Только растрескавшаяся земля, пучки сухой травы, скрюченные деревца, одно примерно на два-три километра. Следы старых дорог, по котором сотни лет никто не ездил, да руины ферм.
Малик не помнил, откуда и куда он идёт.
За всё время Малик ни разу не оглянулся. Он знал, что сзади нет ничего, кроме пустыни до самого горизонта, да истлевших останков, облачённых в заржавевшие доспехи. Он шёл к Городу, и, как только впереди показались его башни, упал на колени и зарыдал. Он хотел почувствовать влагу подушечками пальцев хоть на щеках, но глаза оставались сухими. Лишь дрожала спина, а горло харкало звуками рыдания, неотличимыми от кашля.
Раскрытые настежь ворота звали внутрь. Они возвышались на добрый десяток метров, собранные из потемневшего до черноты дерева, обитого по углам железом. Малик хотел бы знать, где растут такие деревья, но, подумав, пришёл к выводу, что хотел бы знать, где растут любые деревья выше человеческого роста. Слово «лес», без сомнения, знакомое, звучало в его голове, как камень в пустом котле, ни с чем не ассоциируясь.
К створкам намело песка, здесь был мусор и камни, рос какой-то кустарник. Видимо, их не закрывали уже добрую сотню лет. Малик стоял на линии ворот и, запрокинув голову, смотрел на башни. Город, без сомнения, принадлежал наследию гигантов. Почти все здания разрушены наполовину или более, они выглядели как гнилые зубы. Куски камня, когда-то белого, а теперь желтоватого с коричневыми прожилками, валялись тут и там, каждый в отдельности был размером с могильный курган и сам отныне служил домом для муравьёв, что заселили выброшенную чашку с отломанной ручкой. Муравьёв-человеков, которые прорубили себе окошки и двери.
– Эй, – услышал Малик. Повернув голову (суставы щёлкнули), он увидел, как к нему неторопливо идёт сторож… назвать его стражем было бы высшим актом неуважения к этой значимой профессии. До черноты загорелый мужчина с жидкими седыми усами, укутанный в синюю геллабу с остроконечным капюшоном, сейчас лежащим на плечах. Пояс его был настолько ослаблен, что едва не спадал с бёдер; на нём болтался длинный нож в ножнах, и Малик сразу заметил, что руки этого, с позволения сказать, караульного покоя людского далеки от оружия.
Впрочем, он всё равно не собирался причинять никому беспокойства.
– Воды, – из горла Малика вырвался хрип. – Воды…
Сторожка, слепленная из нескольких небольших камней и скреплённая цементом, напоминала осиное гнездо. Поблизости не было другого строительного материала, поэтому шкура, что десятилетие за десятилетием сходила с мёртвой змеи, не должна была пропасть зря. Каждая её чешуйка шла в дело. К стене прислонено несколько копий разной степени сохранности, рядом,
– Тебе не нужна вода, друг, – сказал сторож. Малику послышалось равнодушное сочувствие. – Уж поверь мне, я на этом посту двадцать пять лет оттрубил. Я послал за старшим-над-машиной. Скоро он будет здесь.
Незнакомый, чудовищный акцент… что это за наречие? Эмиссары далёкого Темьяна, что ли, заселили эти руины, или обитатели северных предгорий? А может… нет, для людей серы его кожа слишком темна.
Малик снова прохрипел:
– Дайте пить.
Сторож вздохнул и, помедлив, вышел из тени ворот. В воздухе ещё чувствовалась ночная свежесть, но солнце уже спешило вверх по лестнице облаков. Ещё час, и вся вселенная укроется одеялом болезненно-яркого света. Последние несколько дней Малик не переставая воздавал хвалу ночи за её прохладу.
Он вытянул шею, увидев в руках сторожа ковш. Вода была мутной и имела землистый оттенок, но Малик выпил её залпом, не почувствовав вкуса.
– Смотри не подавись, древний воин, – сказал сторож, усмехнувшись в усы.
– Мнится мне, что речи твоей, Сахир, не хватает уважения, – раздался другой голос. – Ты обязан ему жизнью.
– Ему я, положим, пока ничем не обязан, – Сахир заткнул большие пальцы за пояс и запоздало придал своей спине горделивую осанку.
– Так значит, будут обязаны твои внуки, – мягким голосом произнёс второй мужчина.
Он подошёл со стороны жилых построек, приземистых и выглядящих жалко по сравнению с башнями старинных великанских крепостей – даже учитывая, что ни одна из них не была целой. Он без оружия, потрёпанная геллаба отливала благородным пурпуром. Высокий, чуть постарше стража, с пучком белых волос и следами кожной болезни на лице. Блеклые глаза смотрели прямо и открыто. Пояс (туго затянутый, иначе всё богатство уже лежало бы на земле) оттягивало несколько кожаных кошелей, а также ряд свитков в специальных петлях. В руках табличка для записей и клинышек.
– Приветствуем тебя, древний воин, я и мой неучтивый друг. От лица жителей этого славного города, милостиво просим вас вступить под эту тень. Моё имя Данияр, и я главный по встрече путников у восточных ворот – вот этих самых.
– Меня зовут Малик, – прохрипел кочевник.
– Да славится твоё имя в веках, – мужчина пометил что-то на табличке с толстым слоем сырой глины. Малик увидел, что она ещё девственно-чиста. День начался для этого человека со встречи с ним, Маликом, и что принесёт им обоим эта встреча, знает только бог пустынь, чей лик из трещин.
Малик собрался задать один из тысячи вопросов, которые крутились у него в голове, но что-то заставило его перевести взгляд вниз, на свои ноги. Вода, которая впервые за долгое время коснулась стенок желудка, вода, которой, казалось, было столько, что едва можно было смочить губы, теперь стремительно покидала тело, заливая бёдра и уходя в землю – так же, как когда-то его тело покидала кровь. Какие-то ящерки, возникнув из ниоткуда, принялись слизывать длинными раздвоенными языками влагу с босых ног Малика.