Машина различий
Шрифт:
Тишина становилась невыносимой.
– Вам, наверное, очень одиноко здесь, в Лондоне? – попытала удачу Сибил.
– Может, Хьюстону и одиноко. У меня совесть почище. – Голос техасца звучал резко, неприязненно. – Ты хоть раз его спрашивала, одиноко ли ему?
– Да я его даже не знаю, – настаивала Сибил.
– Ты – здесь. Женщина, которая пришла в его номер одна.
– Я пришла за кинокартами. Это такие картонки с дырочками. Вот и все, честное слово! Никакого ответа.
– Вы знаете, что такое кинотроп?
– Хрень какая-то железная, – устало отозвался техасец.
Снова молчание.
– Не ври мне.
– Но с виду ты вроде и ничего. – В темноте, когда не видно ножа и маски, этот человек не казался таким уж страшным. – В Техасе ты могла бы выйти замуж. Начать все сначала.
– Вот бы здорово было, – вздохнула Сибил.
– У нас там мало белых женщин, на всех не хватает. Нашла бы себе приличного мужика, а не какого-то там сутенера. – Он отхаркался на пол. – Ненавижу сутенеров. – Слова падали холодно и ровно, безо всякого выражения. – Ненавижу, как ненавижу индейцев! Или мексиканцев. Мексиканских индейцев... Французско-мексиканские индейцы, три сотни вооруженных ублюдков, а то и четыре. На лошадях, добыли где-то заводные винтовки, сущие дьяволы.
– Но техасцы ведь герои, – рискнула вставить Сибил, отчаянно пытаясь вспомнить название из лекции Хьюстона. – Я слышала о... об Аламо.
– Голиад. – Голос упал до сухого шепота. – Я был в Голиаде.
– Про это я тоже слышала, – поспешила сказать Сибил. – Вы покрыли себя неувядающей славой. Техасец откашлялся и снова сплюнул.
– Мы сопротивлялись два дня. Не было воды. Полковник Фаннин сдался. Нас взяли в плен, все было мило и вежливо. А назавтра вывели за город и хладнокровно расстреляли, всех. Выстроили в шеренгу и начали. Это была бойня, настоящая бойня.
Сибил молчала.
– Бойня в Аламо. А трупы они сожгли... Расстреляли отряд Мейера. Заставили их тянуть бобы. Маленький глиняный горшочек, тянешь жребий, вытащишь черный боб, и они тебя убивают. Вот что такое мексиканцы.
– Мексиканцы, – повторила она.
– Команчи еще хуже.
Откуда-то из ночи донесся визг тормозов, а затем глухое ритмичное постукивание.
Черные бобы. Голиад. У нее кружилась голова. Бобы, и расстрелы, и этот человек с продубленной солнцем и ветром кожей. От него пахло, как от поденщика, – лошадьми и потом. Как-то на Нил-стрит она заплатила два пенни, чтобы посмотреть диораму какой-то огромной американской пустыни, ужас искореженного камня. Слушая техасца, который, судя по его виду, родился и вырос именно в такой пугающей обстановке, Сибил вдруг осознала, что первобытные просторы из речи Хьюстона, все эти дикие дебри с их невероятными названиями и в самом деле реальны, что там действительно живут люди. Мик говорил, что Хьюстон украл когда-то целую страну, – и вот теперь за ним пришел ангел мщения. Она с трудом поборола идиотское желание расхохотаться.
Потом ей вспомнилась та старуха, торговка каменным маслом в Уайтчепеле, и как она смотрела на Мика, когда тот ее расспрашивал. Возможно, он, этот ангел Голиада, и не один. Как удалось столь странной личности попасть в “Гранд”, проникнуть в запертую комнату? Как может спрятаться такой человек даже в огромном Лондоне, даже в бессчетных толпах оборванных американских беженцев?
– Пьяный, говоришь? – снова подал голос техасец.
– Что? – вздрогнула Сибил.
– Хьюстон.
– Хьюстон? Да.
– Пусть выпьет напоследок. Он один?
– Он... – Мик.
– Он там с каким-то высоким человеком. Я его не знаю.
– Бородатый? Рука сломана?
– Я...Да.
Техасец втянул воздух сквозь стиснутые зубы и пожал плечами; скрипнула кожа.
Слева что-то звякнуло. В слабом свете зашторенного окна Сибил уловила, как блеснули, сдвинулись с места грани дверной ручки. Техасец вскочил на ноги.
Одной рукой он плотно зажал ей рот, в другой у него был устрашающего вида кинжал, нечто вроде тесака, только с заостренным концом. Кинжал находился так близко от лица Сибил, что она разглядела медную накладку на тупой стороне клинка и зазубрины на этой накладке. А потом дверь стала медленно открываться, и внутрь проскочил Мик, его голова и плечи – черный силуэт на фоне льющегося из коридора света.
Техасец отшвырнул ее в угол между бюро и стенкой, и Сибил, похоже, ударилась головой. Она стояла на коленях, окруженная смятым кринолином, и смотрела, как огромная рука хватает Мика за горло, поднимает в воздух, прижимает к стенке, как ноги Мика судорожно бьются, выстукивают по деревянной панели барабанную дробь, а потом в живот Мика косо, снизу вверх, вошел длинный блестящий клинок, вырвался и вошел снова, и в ноздри ударила жаркая вонь Мясницкого ряда.
Все потеряло реальность. Теперь Сибил воспринимала происходящее как сон, или театральный спектакль, или кино – кино, где бальзовых кубиков так много, и они такие крошечные, и программа, ими управляющая, так умело составлена, что экранная реальность даже реальнее обычной, настоящей реальности. Техасец аккуратно опустил Мика на пол, прикрыл и запер дверь; двигался он неспешно и методично.
В глазах у Сибил поплыло, она обмякла и привалилась к стене. Техасец взял Мика за воротник и потащил поглубже в тень, к зеркальному шкафу. Каблуки Мика неприятно скребли по полу. Потом техасец встал на колени, послышался шорох одежды, шлепок отброшенного в сторону бумажника, потом зазвенела мелочь, одна монета упала на паркет, покатилась, еще раз звякнула и стихла.
А от двери доносились скребущие звуки, брякал металл о металл – чья-то пьяная рука пыталась вставить ключ в замочную скважину.
Хьюстон настежь распахнул дверь и ввалился в комнату, тяжело опираясь на свою трость. Потом громко рыгнул и потер живот, место старой раны.
– Сучьи дети... – Хриплый, совершенно пьяный голос.
Генерала качало, заносило в сторону, каждый его шаг сопровождался резким стуком трости.
– Рэдли? Где ты там спрятался, недоносок? Вылезай!
Тяжелые башмаки прошаркали рядом с бюро. Сибил еле успела отдернуть пальцы. Техасец прикрыл дверь.
– Рэдли!
– Здравствуй, Сэм.
Здесь, в этой темноте, где пахло бойней и незримо двигались великаны, комната над “Оленем” казалась далекой, как первые воспоминания детства. Хьюстон пошатнулся, ударил тростью по шторам, сорвал их, и тут же свет уличного фонаря зажег морозные узоры на забранных решетчатым переплетом стеклах, хлынул в комнату, выхватил из тьмы фигуру техасца, и черный платок, и мрачные глаза над краем платка, глаза отрешенные и безжалостные, как зимние звезды. Хьюстон попятился, полосатое одеяло соскользнуло с плеч на пол, тускло блеснули ордена.