Машина различий

Стерлинг Брюс

– Прошу прощения, – сказал он по-английски. – Мы не представлены, но мне нужно срочно поговорить с вами по очень важному делу.

В огромных синих глазах проступало узнавание. Узнавание и страх.

– Сэр, вы принимаете меня за кого-то другого.

– Вы – Сибил Джерард.

Нижняя губа женщины дрогнула, и Олифант испытал внезапный прилив сильной, совершенно неожиданной симпатии.

– Я – Лоренс Олифант, мисс Джерард. Вы находитесь в большой опасности. Я хочу вам помочь.

– Это не мое имя, сэр. Позвольте

мне пройти. Меня ждут друзья.

– Я знаю, что Эгремонт предал вас. И я понимаю, в чем заключалось его предательство.

При звуке этого имени Сибил вздрогнула, и Олифант на мгновение испугался, что сейчас придется бежать за нашатырным спиртом, однако она тут же взяла себя в руки и какую-то долю секунды внимательно его изучала.

– Я видела вас в “Гранде”, – сказала она наконец. – Вы были в курительной с Хьюстоном и... Миком. У вас была рука на перевязи.

– Прошу вас, – сказал он, – присядьте за мой столик.

В противоречии с недавними словами Беро, Сибил заказала себе absinthe de vidangeurна вполне сносном французском.

– Вы знаете Ламартина [146], певца? – спросила она.

– К сожалению, нет.

– Это он его изобрел. “Абсент золотарей”. Я не могу теперь пить абсент по-другому.

Появился официант с напитком, смесью абсента и красного вина.

– Тео всегда его заказывал, и меня приучил, – сказала Сибил. – А теперь вот он... уехал. – Она выпила – красный бокал у красных губ. – Я знаю, что вы хотите увезти меня назад. И не пудрите мне мозги – уж фараонов-то я знаю как облупленных.

– Я совсем не намерен возвращать вас в Англию, мисс Джерард...

– Турнашон. Я – Сибил Турнашон. Француженка по браку.

– Ваш муж здесь, в Париже?

– Нет. – Сибил открыла граненый стальной медальон, висевший у нее на черной ленточке, и показала Олифанту дагерротипированную миниатюру красивого молодого человека. – Аристид погиб под Филадельфией, в этом кромешном аду. Он сражался на стороне Союза добровольцем. Он был самый настоящим, не такой, каких придумывают клакеры...

Сибил смотрела на крошечное изображение с неподдельной грустью, хотя Олифант догадывался, что она и в глаза не видела Аристида Турнашона.

– Насколько я понимаю, это был брак по расчету.

– Да. А вы приехали, чтобы увезти меня назад.

– Нет, мисс... Турнашон. Нет.

– Я вам не верю.

– А нужно верить. От этого зависит очень многое, и не в последнюю очередь ваша собственная безопасность. С тех пор как вы покинули Лондон, Чарльз Эгремонт стал очень влиятельным, очень опасным человеком. Столь же опасным для благополучия Великобритании, сколь он, без сомнения, опасен для вас.

– Чарльз? Опасен? – чуть не расхохоталась Сибил. – Да не может быть!

– Мне нужна ваша помощь. Отчаянно нужна. Столь же отчаянно, как вам нужна моя.

– А

она мне точно нужна?

– Эгремонт сосредоточил в своих руках большие силы, целые правительственные службы, способные без труда настичь вас и здесь.

– Вы имеете в виду всю эту шайку-лейку, секретных агентов и так далее?

– Более того, я должен вам сообщить, что даже сейчас все ваши действия отслеживаются, по меньшей мере, одним тайным агентством имперской Франции...

– Это что, из-за Теофиля?

– Похоже, что так.

Она прикончила свое жутковатое пойло.

– Милый Теофиль. Такой хороший и такой глупый. Вечно в этой своей алой жилетке, и безумно талантливый клакер. Я отдала ему те хитрые карты Мика, и он был ужасно добр ко мне. Выкрутил мне брачное свидетельство и французский гражданский индекс – щелк, щелк, и готово. А потом мы должны были встретиться с ним вечером, как раз здесь...

– И..?

– Тео так и не пришел. – Сибил опустила глаза. – Он все хвастал, что нашел игорный “Модус”. Обычный для клакеров треп, но у него это было как-то слишком уж серьезно. Кто-то мог ему и поверить. Глупо было с его стороны...

– Он когда-нибудь говорил с вами о вычислительной машине “Великий Наполеон”?

– Об этом чудище? Да парижские клакеры, они все только о нем и говорят. Совсем ребята свихнулись!

– Французские власти полагают, что его испортил Теофиль Готье. Перфокартами Рэдли.

– Так, значит, Тео, он мертв?

– Да, – кивнул после некоторой запинки Олифант. – Скорее всего.

– Звери проклятые. – Лицо Сибил мучительно искривилось. – Это кем же надо быть, чтобы сцапать человека и никому ничего не сказать, чтобы он исчез, как кролик в цилиндре фокусника, а все его близкие думали, беспокоились, страдали – и не могли ничего узнать. Это низко, подло!

Олифант не решался посмотреть ей в глаза.

– В этом Париже такое случается сплошь и рядом, – продолжала она. – Послушать только, о чем шутят клакеры... И Лондон, они говорят, ничем не лучше. И еще они говорят, что это радикалы угробили Веллингтона. Что саперы спелись с радикалами и прорыли туннель под этот ресторан, а потом главный сапер своими собственными руками забивал порох и поджигал запалы... Ну а потом радикалы свалили вину на таких людей, как...

– Ваш отец. Да. Я знаю.

– И зная это, вы просите меня довериться вам.
– В ее взгляде был вызов и, быть может, давно похороненная гордость.

– Зная, что Чарльз Эгремонт предал вашего отца, Уолтера Джерарда, практически убил, что он предал также и вас, смешал с грязью в глазах общества. Да, я должен просить вас довериться мне. В обмен я предлагаю вам полное, окончательное и практически мгновенное уничтожение политической карьеры предавшего вас человека.

Сибил снова опустила глаза и задумалась.