Маша, прости
Шрифт:
Федор узнал всех.
Здоровый, неуклюжий, лысый, в очках – Юрка, он и в детстве был неуклюж.
– Отъелся! – Федор беззлобно хлопнул его по «пивному» брюшку.
– У индусов, между прочим, существует культ живота. Чем больше живот, тем значительнее человек, – он так же, как и в юности, всегда и всему находил оправдания.
Лерка – такая же красивая, с томными глазами и призывным взглядом все еще молодых глаз.
– Рада тебя видеть, Федор, – они дружески обнялись.
В гримерке появился Краснов. Громко всех поприветствовав и выразив всем свою благодарность, он подошел к Федору и протянул руку.
– Это большая честь для меня, –
– Благодарю, – профессионально улыбнулся Федор, вглядываясь в лицо ведущего и понимая, что он знает этого человека, но когда и при каких обстоятельствах они познакомились, спросить он не решился, а самостоятельно вспомнить так и не смог.
Они сидели на мягких диванах в небольшой студии, шестнадцать девочек и мальчиков, успешных и не очень, одиноких и замужних, бездетных и многодетных, таких похожих и таких разных, и, не обращая внимания на включенные камеры, весело и непринужденно предавались воспоминаниям.
– А нашу поездку в колхоз помните? – размахивая руками, спросил Валерка Смирнов, маленький, щупленький в детстве, он и сейчас чем-то походил на подростка, хотя занимал пост главного инженера.
– А как Федька клеем стул намазал?
– А помните, как Пашку в женском туалете закрыли?
– Помнишь, помнишь? – этому не было конца.
– Ребята! – Краснов с черной папкой в руках направлял беседу в нужное русло. – В нашей студии находится шестнадцать человек, а ведь вас было двадцать семь?
– Сашка Куленков в Лондоне, – подал голос Колька Крылов. – Я с ним встречался недавно.
– Иришка Турьянова в Сирии, мы перезваниваемся, – добавила Валя Крайлер. – Мишка Вольховский и Петров в Америке.
– Как мы все увидели, у вас действительно дружный класс, – перед ударом подсластил пилюлю ведущий. – Вы до сих пор друг друга помните и не теряете связь друг с другом. – Но вот что странно, – он с улыбкой гадюки посмотрел на Федора. – У вас в классе училась американка. Да, да! Уважаемые телезрители, я не оговорился, – он перевел взгляд на камеру. – В то далекое советское время пионеров и комсомольцев в обычной московской школе училась обыкновенная американская девочка.
Присутствующие замолчали.
«Ну, гад, ты у меня получишь!» – Крылов сжал кулаки.
«Господи, зачем?» – Лерка перевела взгляд на Федора.
«Да это же Костя! – Федор запоздало припомнил нехорошую сценку из студенческой жизни. – Ну что ж, будем держать удар».
Краснов наслаждался замешательством и, заметив, как побледнел Степанов, с еще большим воодушевлением продолжил свой монолог.
– А ведь у нашего любимого и, не побоюсь этого слова, великого актера Степанова с этой девочкой была большая, первая любовь. Вот так, дорогие мои телезрители, правда иногда невероятнее вымысла! – он победоносно улыбнулся. – Хотя чему удивляться, любовь пишет свою историю, не подлежащую логике, вопреки историческим фактам, наперекор политическому беспределу! – с пафосом трагического актера продолжал играть свою роль Краснов и, посмотрев на притихших гостей в студии, уверенно продолжал: – Я понимаю вас, вы немного в обиде на эту девочку, но мы приготовили вам небольшой сюрприз, который, как нам кажется, способен прояснить ситуацию.
У Федора помутнело в глазах. «Нет! Только не это!»
– Прошу всех, внимание, – загадочно попросил ведущий, в студии приглушили свет, и на большом экране появился Краснов на фоне статуи Свободы. – Уважаемые телезрители! Нас
Родители Маши Морозовой были не столько дипломатами, сколько вели противозаконные действия на территории СССР. В ночь с первого на второе апреля они были высланы из страны, напомню вам, что это было время холодной войны, поэтому Маша и не смогла попрощаться со своими одноклассниками. Родители девушки отказались от общения с нами, но нам все же удалось выяснить, что детское, на взгляд взрослых, увлечение Маши и Федора было серьезным, по крайней мере, для девушки. Она пыталась звонить, но ее не соединяли, она каждый день писала письма, но они возвращались назад, она обращалась в советское посольство, но ей ясно дали понять, что для России она – персона нон-грата. Девушка не сдавалась, но затем к ним в дом пришли работники спецслужб и объяснили, что ради блага прежде всего Федора она должна оставить свои попытки, тем более, что они тщетны! Потерявшая всякую надежду, Маша заболела, и то, что взрослым казалось детским увлечением, на самом деле оказалось большим, светлым чувством.
Расставание с любимым стало для нее смерти подобно, и это не пустые слова! – на экране появились Машины фотографии. – Непонятая, заклейменная позором предательства, для одноклассников она стала изгоем, родители тоже не желали ничего говорить, объясняя это тем, что им больно вспоминать свое прошлое. А может быть, все они просто чувствуют свою вину за то, что не хотели верить, что в нашем странном мире еще бродит Любовь, поруганная, перевернутая, заштампованная, и, отстаивая свое право на существование, она цепко выхватывает отдельных людей и губит, чтобы показать всем нам – я еще жива! – слова звучали чувственно и с надрывом.
Краснов со стороны смотрел на себя на экране и самодовольно восхищался. «Все-таки я не зря провел год в театральном вузе!»
– Да, любовь еще жива! – в полной тишине неслось с экрана. – Нам удалось разговорить ее лечащего врача, позвольте мне процитировать его слова: «Мы боролись, но проблема в том, что она сама не хотела жить». Маша провела в госпитале два долгих месяца, угасая на глазах у обезумевших от горя родителей. Вот какой она стала, – на экране появился лысый скелет старухи. – Это эксклюзивные кадры.
«Сволочь! Какая сволочь, ну я тебе покажу!» – Крылов насупил брови, ни в коей мере не собираясь скрывать свое раздражение.
Федор всматривался в родные и любимые глаза, единственный живой осколочек на безжизненном теле, и ему вдруг стало трудно дышать, он уже почти не слышал голос ведущего, его охватил привычный приступ злости и разочарования, но теперь она была направлена против него самого.
– …Маша поехала умирать, – скорбно закончил Краснов.
Экран погас. В зале стояла гробовая тишина, но напряжение этого кажущегося затишья было громче и сильнее атомного взрыва. Костя царственным взором окинул аудиторию и остался доволен.
– Дай закурить, – ни к кому не обращаясь, хрипло попросил Федор, и от его надорванного, безжизненного треска у присутствующих мороз побежал по коже.
«Машенька, прости нас», – Лерка вытирала слезы.
«Бедный Федька», – Крылов ослабил галстук.
Федор не замечал ни катившихся слез, ни внимательных и беспощадных окон кинокамер. «Почему? Зачем? Лелеял, холил, мечтал, а она умирала… Пил, гулял, менял баб, а она умирала… Рвал землю из-под ног, а она умирала… Вот и тупик ложных желаний…» – он выкурил сигарету в одну затяжку.