Марьяж
Шрифт:
…Я давно собирался это сделать – не обязательно с ней, все равно с кем. Отпраздновать свою дерьмовую свадьбу на каком-нибудь дерьмовом острове: только мы вдвоем и никого больше. Эдакий вариант американской дешевой киношки: пляж, жених, невеста и собака рядом.
Такие у меня были фантазии. Иногда я пытался представить, как это будет происходить в жизни, но на самом деле я только мечтал.
А потом мы и правда поехали на остров, и там она меня-таки уболтала, представив вопрос о свадьбе делом совершенно решенным. Это для нее было вправду дело решенное, ей и в голову не пришло меня спросить. Там, на острове, стало ясно, какую же на самом деле власть она имеет надо мной…
2
О ней мне рассказывал Лука, но я отлично помню его комплексы в последние университетские годы и поэтому не склонен ему верить. Женщины – а их у него всегда была прорва –
Я уже и забыл эту историю, как и все занудные рассказы Луки. После того, как я бросил Бенедетту, мы c Лукой часто проводили время вместе, чтобы чем-то заполнить вечера, не занятые Мартой. Он фантазировал на тему, какие у него будут потрясающие шлюхи, как он будет трахаться с ними с утра до вечера: Послушай, Андреа, все бабы – стервы, но правда в том, что они до смерти хотят дать тебе, особенно после тридцати пяти.
Поэтому, когда он рассказал мне о Марине, я решил, что это одна из его обычных девиц – немного перезрелая, ему такие нравятся. И хотя я завидовал тому, что он, подцепив ее во время перелета, да еще такого короткого, как Милан-Рим, тем же вечером ее и трахнул, я быстро успокоился, потому что знал: для Луки это в порядке вещей. Еще он сообщил мне, что Марина – журналистка, работает на общенациональном кабельном канале, но собирается перевестись в Рим.
Потом он упомянул об одном важном «эстетическом» достоинстве Марины: эта Начеди (с ударением на первый слог – так оно звучит более шикарно! – он называл ее по фамилии) оказалась настоящим «денежным мешком» – владела домами в Риме и Анцио[2] и была единственным ребенком в семье… Лука никогда не упускал из виду такую мелочь, как деньги. Во время одной из бесчисленных серий наших телефонных бредней мне показалось, будто он решил, что проще всего уладить вопросы карьеры в университете, женившись на какой-нибудь богатенькой столичной мымре, очарованной его выдающимся умом. Но чем больше месяцев, а потом уже и лет, проходило после диплома, тем понятнее становилось, что подходящая претендентка не появлялась. Все немногочисленные попытки хоть куда-то продвинуться рано или поздно терпели крах, потому что, как он говорил, «все эти шлюхи только и ждут, чтобы найти себе нового спонсора на место папочки». На самом деле, в циничном римском обществе женщины, привлекавшие Луку, сразу вычисляли, что его «профессорское обаяние» (читай: фактически бесплатная ставка «ассистент профессора», никаких средств, кроме жалкой стипендии) прикрывало на самом деле скудность экономических, семейных и личных перспектив. Короче, по своему положению Лука болтался где-то между мелкой и средней буржуазией. А в глазах всех этих домитилл, джулий, шанталь и лукреций он выглядел просто «нищим». Лука очаровывал и производил неизгладимое впечатление в первые дней десять очередной интрижки. Основу его обаяния составляли врожденный стиль, ум и ужас перед импотенцией. Благодаря последнему он всегда казался взвинченным, но, в то же время, сохраняющим известное трезвомыслие. Поэтому-то он был так похож на настоящего интеллектуала, что для бездельничающих римских девок с деньгами и связями значило в тысячу раз больше, чем надоевшие придурки со своими БМВ-Порше-и-Ролексом-на-мясистом-запястье.
Еще он прекрасно умел повествовать о своих невзгодах (как студентам – о связи между внутренним правом и правом Евросоюза), очень логично и убедительно. От этого противоречие между тем, чем он был на самом деле, и тем, чего хотел добиться, ускользало из виду.
Все это сразу же произвело неизгладимое впечатление на Марину, что вовсе не удивительно. Она всегда являла собой девицу, сохнущую одновременно по Че Геваре[3] и Prada. – это были две стороны, два подлинных лица ее духовного мира.
Вообще-то в этом смысле она была искренна, потому что из-за Че Гевары она прямо умом тронулась, это было своего рода помешательство из разряда подростково-эротических, каким для меня, когда мне было лет тринадцать—четырнадцать, была Орнелла
Начеди вызывала во мне любопытство, и, хотя я не очень доверял рассказам Луки, мне было интересно узнать, какая она на самом деле, безотносительно той собственности, которой она владела. Однажды вечером, когда Марта в очередной раз держала меня в подвешенном состоянии вроде давай-поужинаем-у-тебя-нет-лучше-у-меня-потому-что-моя-квартира-больше, я, вместо того, чтобы дожидаться ее ответа, решил вообще не звонить и провести этот вечер с Лукой и его бредовыми фантазиями – вернее, рассказать ему о моих заморочках с Мартой и о том, что она все больше меня раздражает. Ну, почему она не может понять, что проще всего было бы окончательно сойтись и жить вместе, раз уж она заняла место, которое до недавнего времени в большей или меньшей степени занимала Бенедетта?! Позвонив Луке, в этот вечер я решил не играть по ее правилам. У него, за многие годы поднаторевшего в организации своего вечернего досуга сильно загодя (где-то около половины пятого), уже был отличный план: пойти на ужин к Начеди.
– Давай я сначала спрошу у нее, хотя не думаю, что она будет против, если ты тоже придешь, и вообще я хочу, чтобы ты познакомился с этой оригиналкой.
– Ладно, согласен, во сколько?
– Ну, где-то после девяти.
– Будет время снять свою рабочую униформу и переодеться.
– Да уж, переоденься, и выбери прикид покруче, Начеди на этом просто двинулась.
– Лука, это ты с ней спишь, а не я!
– Слушай, понимаешь, после того раза мы с ней, как бы это сказать… Ну, как брат и сестра.
– О’кей, в любом случае, я буду рад тебя видеть.
– Я тоже, кстати, она живет на улице Асмара, в районе Номентана.
– Ну конечно, на севере Рима – кто бы сомневался.
Я прибыл со стандартной бутылкой вина на место: темную улицу в том районе Рима, где самая высокая плотность средних и крупных римских буржуа на квадратный метр, к воротам с витражами, выкованным из темного металла и чем-то напоминающим вход в кладбищенскую часовню. (Как я не догадался, что означает этот символ! Когда сегодня я вспоминаю эту сцену, мне тут же приходят в голову слова Данте «Оставь надежду всяк сюда входящий»…[6]). Ворота вели прямо ко входу на первый этаж, в квартиру Начеди. В дверях я столкнулся с Лукой, он издевательски улыбался, стоя в своих красных штанах из серии мне плевать на то, что вы все в черном, а я могу себе позволить вот так!
Квартира, в которую я вошел, показалась мне очень уютной: чистая, после ремонта, отделанная модными материалами, с диванами ненавязчивых минималистических цветов, которые в конце 90-х казались суперсовременными и даже отдаленно не напоминавшими ассортимент IKEA.
Небольшая арка вела в маленькую симпатичную гостиную, где возвышался стол в индийском стиле (стопроцентный must[7] для Рима 1998 года), а на нем разная еда этнического вида – и свечи, множество свечей. В проеме двери, освещенная смутно-приглушенным светом из кухни, наконец появляется она, Марина Начеди. Она выступает, как истинная светская львица – среднего роста, с длинными, блестящими и потрясающе ухоженными темно-каштановыми волосами; большими темными глазами, сильно накрашенными губами (помадой – конечно же – «этнического» оттенка), в длинном платье-футляре черного цвета, верхняя часть которого (как я узнал потом) называлась имперский-стиль-в-минималистичной-версии-Прада. При этом она выставляет на всеобщее обозрение свою грудь, белоснежный цвет которой сразу же приковывает мое внимание. Ее голос, хорошо поставленный, звучит низко и волнующе. Она направляется ко мне, ощупывая взглядом-радаром, в котором читаются безмолвные вопросы: ты кто, откуда, ты такой же, как Лука, или получше?