Мартин Иден
Шрифт:
Лицо Бриссендена и длинные тонкие кисти рук были покрыты загаром, слишком сильным, по мнению Мартина, и это обстоятельство сбивало его немного с толку. Было ясно, что Бриссенден не принадлежит к числу людей, проводящих много времени на открытом воздухе. Где же он мог так загореть? И Мартину невольно пришло в голову, что под этим загаром кроется что-то не совсем обычное и нормальное. Он снова стал всматриваться в узкое лицо Бриссендена, с выдающимися скулами, впалыми щеками и изумительно тонким орлиным носом. Такого изящного носа Мартин никогда еще не видел. По форме и цвету глаза Бриссендена не
— Я ведь чахоточный, — небрежно заметил Бриссенден, рассказывая о том, что недавно вернулся из Аризоны. — Я провел там несколько лет, провел курс климатического лечения.
— А вы не побоялись вернуться в наш климат?
— Побоялся?
Бриссенден повторил это слово без какого-либо особого подчеркивания, и Мартин ясно прочел на его аскетическом лице, что он ничего и никого не боится. Глаза Бриссендена сузились, как у орла, и Мартин, затаив дыхание, смотрел на этот орлиный нос с раздувающимися ноздрями, такой смелый, властный, вызывающий. «Великолепно!» — мысленно воскликнул Мартин, чувствуя, как закипает вся его кровь. Вслух же он продекламировал:
Под мечом Успеха острым Обольется кровью жаркой, Но ни разу не поникнет Мое буйное чело…— Вы любите Хенли, — заметил Бриссенден, и лицо его тотчас же стало мягким, почти нежным. — Впрочем, иначе и быть не могло. Хенли — смелая душа. Среди толпы современных журнальных рифмоплетов он выделяется, как гладиатор среди евнухов.
— Вы не любите журналов? — мягко спросил Мартин.
— А вы их любите? — огрызнулся Бриссенден так резко, что Мартин вздрогнул.
— Я… я… пишу, вернее, пытаюсь писать в журналах, — запинаясь, ответил Мартин.
— Это лучше, — последовал смягченный ответ. — Вы пытаетесь писать, но безуспешно. Я уважаю ваши неудачи и преклоняюсь перед ними. Я знаю, что вы пишете. Мне нет надобности видеть это своими глазами. В ваших произведениях есть что-то, что мешает им проникнуть в журналы, у вас есть глубина, внутренний смысл, а этот товар журналам не нужен. Им требуются пустые орехи, мусор, и, можете быть спокойны, они получают его вдоволь, — только, конечно, не от таких, как вы.
— Я гожусь только для ремесленной работы.
— Напротив, — Бриссенден остановился и внимательно осмотрел Мартина с ног до головы. Он сразу подметил следы нищеты, ясно сквозившие в сильно поношенном галстуке, в вытертом воротничке, блестящих рукавах пиджака, одном обтрепанном обшлаге и во впалых щеках Мартина, — напротив, ремесленная работа — это не для вас, настолько не ваша, что вы не должны даже думать об успехах в ней. Скажите, дружище, ведь я оскорбил бы вас, если б предложил вам поесть?
Вся кровь бросилась Мартину в лицо, ему даже стало жарко. Бриссенден торжествующе рассмеялся.
— Сытого человека не оскорбляет
— Вы сущий дьявол! — возмущенно крикнул Мартин.
— Ведь я же еще ничего не предложил вам.
— Вы не посмели бы!
— Ну, это, положим, неизвестно. А вот теперь я приглашаю вас.
С этими словами Бриссенден слегка приподнялся, как бы собираясь в самом деле отправиться в ресторан.
Мартин крепко сжал кулаки, чувствуя, что кровь так и стучит у него в висках.
— Боско! Он ест их живьем, ест их живьем! — воскликнул Бриссенден, подражая выкрикам местной знаменитости — пожирателя змей.
— Вас-то я безусловно мог бы съесть живьем, — ответил Мартин в свою очередь, дерзко впиваясь глазами в болезненное лицо Бриссендена.
— Ну, меня есть не стоит!
— Напротив. Но из-за этого, действительно, не стоит. — Мартин разразился сердечным искренним смехом. — Сознаюсь, Бриссенден, вы заставили меня свалять дурака. Нет ничего сверхъестественного, а тем более постыдного в том, что я голоден и что вы это заметили. Вы видите, я смеюсь над жалкой условной моралью толпы, но стоило вам произнести правдивое резкое слово, как я тотчас же снова обратился в раба этой жалкой условной морали.
— Да, вы обиделись, — подтвердил Бриссенден.
— На одну минуту. Предрассудки юности. Ведь недаром меня пичкали этим ненужным хламом с детства, вот он и примешивается иногда к тому, что я усвоил с тех пор. Это привидения в чулане моей души.
— Надеюсь, что теперь вы хорошенько прихлопнули за ними дверь.
— Будьте спокойны.
— Наверно?
— Наверно!
— Тогда пойдем поесть чего-нибудь.
— Пойдем, — согласился Мартин, тут же пытаясь уплатить за виски с содовой остатками своих двух долларов. Но ему пришлось отказаться и от этого, ибо Бриссенден заставил официанта вернуть деньги и сам расплатился за обоих.
Мартин с недовольной гримасой опустил деньги в карман и почувствовал на мгновение ласковое прикосновение руки Бриссендена к своему плечу.
Глава XXXII
На следующий день, после обеда, Мария была взволнована приходом нового гостя Мартина. На этот раз, однако, она не растерялась и проводила Бриссендена в свою гостиную.
— Надеюсь, вы не имеете ничего против моего визита? — начал Бриссенден.
— Нет-нет, напротив, — приветствовал гостя Мартин, пожимая ему руку и предлагая свой единственный стул. — Но как вы узнали мой адрес? — спросил он, сам усаживаясь на кровать.
— Позвонил по телефону к Морзам. Мисс Морз сказала мне, где вы живете, и вот я здесь. — Он вынул из кармана пальто тонкую книжку и бросил ее на стол. — Вот книга, написанная настоящим поэтом. Прочтите ее и оставьте себе.
Мартин попробовал протестовать, но Бриссенден продолжал:
— На что мне книги? Сегодня у меня опять было кровохарканье. Есть у вас виски? Конечно, нет! Подождите минуту.
Он исчез. Мартин проводил глазами его длинную фигуру, спускавшуюся по наружной лестнице, и с грустью заметил, как согнулись его некогда широкие плечи над впалой грудью. Мартин вынул два бокала и погрузился в чтение последнего сборника стихотворений Генри Вогана Марлоу.