Маршрут: Ноль

Mrs. Mracopisec

Дорога к институту напоминала не маршрут, а медленное стирание самой реальности. Сначала — обычная проселочная, колеистая, знакомая с детства. Потом — разбитая колея, ухабы такой глубины, что машина жалобно скрежетала днищем. Потом — едва заметная тропа, будто проложенная не людьми, а чем-то, что лишь притворялось ими, подражая их шагам с чужой, нечеловеческой точностью. Кусты по краям шевелились не от ветра — в них что-то крупное и невидимое прокрадывалось, наблюдало. Шорох был слишком густым, слишком размеренным для листвы. Я старался не смотреть, прижимая камеру к груди, как амулет.

Машину пришлось оставить в трех километрах. Дальше начинался пеший ад: тропа превращалась

в кочку, кочка — в грязь, а грязь — в непролазные заросли колючего кустарника, царапающего лицо и руки, словно предупреждающего: «Стой! Не лезь!». Воздух становился гуще, тяжелее, пах болотной тиной и чем-то еще… озоном, как перед грозой. Только гроза здесь была вечной.

Через час из серой, плотной, как вата, дымки проступило здание. Оно не возвышалось, не давило масштабом — оно пряталось. Длинное, серое, вросшее в землю, будто кто-то начал строить гигантский бункер и бросил на полпути, испугавшись собственного замысла. Трещины на стенах походили на шрамы от когтей какого-то невиданного зверя. Окна были выбиты, но тьма внутри оставалась плотной, как сгущенное молоко, непроницаемой. Словно стекло было не барьером, а замком, запертым изнутри.

Ольга вышла первой. Ее движения были резкими, почти механическими, лишенными обычной человеческой плавности. Она остановилась на пороге, будто встречая старого, опасного врага. — Знакомое место, — сказала она. В голосе — странная смесь ностальгии и тошнотворной тревоги, как при встрече с воспоминанием, которое лучше бы никогда не вспоминать. — Надеюсь, у них был флюорограф, — буркнул я, доставая камеру. Пальцы дрожали, и я сжал их в кулак, чтобы остановить дрожь. Кнопка записи казалась ледяной.

На стенах, под толстым слоем времени и пыли, проступали граффити. Кто-то неровно, дрожащей рукой, словно в последнем приступе паники, вывел: НЕ ИЩИ НОЛЬ. ОН УЖЕ НАШЁЛ ТЕБЯ. — Милые хозяева, — пробормотал я, стараясь перекричать нарастающий страх в груди. — Прямо как на форуме, только шутки здесь заканчиваются… кровью. И очень быстро.

Дверь скрипнула, словно сопротивляясь, не желая выпускать наружу то, что томилось внутри. Воздух ударил в лицо — сыростью, плесенью, прогорклой бумагой и… запахом старой, мертвой электроники. Так пахнут приборы, которые должны были умереть десятилетия назад, их компоненты давно превратились в пыль, но кто-то их включил. Недавно. Очень недавно. В носу щипало от озона.

Пока Ольга, словно автомат, начала рыться в огромном шкафу с разбитыми стеклами, перебирая пожелтевшие папки и обрывки схем, я присел на пыльный стул. Он скрипнул под моим весом, как кость. И тут — удар в виске. Не физический. Ментальный. Как будто током.

Флешбэк. Не в дверях нашей старой квартиры, как в прошлый раз. А здесь. В этом самом коридоре. Тот же затхлый воздух, те же трещины на обоях. Отец. Не молодой, не тот, которого я помнил детским. Уставший, с темными кругами под глазами, но в глазах — не пламя, а пустота. Глубокая, всасывающая, как черная дыра. В руках — та самая VHS-кассета из «Привала-93», этикетка смотрит прямо на меня. — Если найдешь мои записи — сожги, — говорит он. Голос звучит издалека, сквозь толщу лет, искаженный помехами. — Даже если не поймешь, о чем они. Тем более, если не поймешь. Сожги. Это важно. Тогда я решил, что он просто сошел с ума от перегрузок. Через неделю он исчез. Навсегда.

Очнувшись, я глотнул воздуха рваным вдохом. Сердце колотилось где-то в горле. Стены здесь… те же. Те же коридоры. Те же схемы, нацарапанные прямо на обоях, как шпаргалка перед экзаменом смерти. Он действительно работал здесь. Это не совпадение. Это судьба. Или проклятие.

Ольга подошла бесшумно, положила ледяную руку мне на плечо. Холод прошел сквозь рубашку, в самую кость. — Ты в порядке? — Голос звучал тихо, почти безжизненно, как эхо

из пустого колодца. — В пределах нормы, — выдавил я, сглатывая ком, стоящий в горле. — Если за норму брать «немного не в себе, но пока не кричу». Она кивнула, будто так и надо, и в ее зеленых зрачках, обычно таких живых, теперь плескалась тьма, как в глубоком омуте. — Это место связано с тобой. И с Нолем. — С чем? — Я поднял на нее глаза, пытаясь понять, не шутка ли это. — С тем, что начинается, когда все заканчивается, — ответила она просто, как констатация факта.

Лабораторный зал встретил нас мертвой, давящей тишиной, нарушаемой лишь нашим дыханием и далеким капаньем воды где-то в глубине здания. Пыль, толстым слоем осевшая на приборах, которые могли бы запустить ядерную зиму одной кнопкой, казалась осязаемой. Осциллографы с погасшими экранами, массивные генераторы, терминалы с ламповыми экранами, похожими на глаза cyclops — все выглядело так, будто ученые просто встали посреди эксперимента и… побежали. Бросив все. Как будто их что-то выгнало. Или вызвало наружу.

Я достал компас. Старый, надежный. Стрелка металась, как пойманная муха в банке. Била в стекло, в пол, в потолок, в стены — везде, кроме севера. Она бешено вращалась, теряя ориентацию в пространстве. — Здесь нельзя оставаться, — сказал я, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а волосы на затылке встают дыбом. — Это место буквально не хочет быть найденным. Оно сопротивляется.

Ольга молчала. Она стояла в дальнем углу зала, в тени гигантского трансформатора, и смотрела на стену, будто видела сквозь нее, в другое измерение. Ее взгляд был устремлен в одну точку, неподвижный, гипнотический. Я подошел, ступая так тихо, как только мог, стараясь не нарушить гнетущую тишину. И похолодел. Не от страха — от ледяного озноба узнавания. Детский рисунок. Нацарапан прямо на краске, поверх слоя пыли. Неровными линиями, восковым мелком, который, казалось, вот-вот осыпется. Машина. Кольцевая дорога. Внутри кольца — маленький человечек с палкой в руке. В углу подпись: М.Г.Я медленно выдохнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног, комната начинает кружиться. — Черт… Это мой почерк. Я рисовал это… когда мне было семь. В детском саду. На занятии по ПДД. Как оно здесь? Как?!

Журнал учета лежал под толстым слоем пыли на полу у подножия пульта управления, как свидетель, которого давно никто не вызывал на допрос, но он все ждал своего часа. Желтые, хрупкие страницы, исписанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком — все, как в архивах. Я начал листать. Даты. Имена. Номера объектов. Странные аббревиатуры: Н-0, С-7, З-13… Ольга резко остановила меня, ее пальцы впились в мою запястье, как стальные клещи. Она ткнула пальцем в строку, почти проткнув бумагу: Грошев В.А. — объект Н-0.— Это отец, — прошептал я, горло перехватило спазмом. — Валерий Грошев. Объект Ноль… — Посмотри внимательнее, — голос Ольги был как стальной канат, натянутый до предела. Холодный и жесткий. Я вчитался, вглядываясь в знакомые буквы подписи под строкой. И мир перевернулся. Под строкой стояла подпись: Грошев М.В.Это был не он. Это был я. Мой почерк. Та самая вычурная буква «М», тот же завиток у «В». Моя подпись. Подпись, которую я ставил на школьных диктантах, на квитанциях, на контрактах… Подпись, которой я еще не умел ставить в семь лет.

Журнал выпал из онемевших рук, глухо ударившись о бетонный пол, подняв облачко пыли. Я машинально, как во сне, нагнулся, поднял его и сунул в рюкзак, не в силах вымолвить ни слова. Голова гудела, мысли путались в тугой клубок. Ольга молчала, ее лицо окаменело, лишившись всякого выражения, став маской древней статуи. — Что это значит? — хрипло спросил я, глядя на свои дрожащие руки, будто видел их впервые. — Что ты здесь был, — тихо ответила она, и в ее голосе прозвучала бесконечная усталость. — Или будешь. Время здесь… течет по кругу. Или не течет вовсе. Оно запуталось. Как и мы.