Маршал Рокоссовский
Шрифт:
— Вы ответом удовлетворены? — спросил его Ульрих и тут же, заглянув в лежащий перед ним лист, задал подсудимому новый вопрос.
Искушенный в судебных делах, он вел заседание уверенно, ловко отсекая то лишнее, что уводило от намеченного плана. Исход процесса ему давно известен, решение предопределено еще тогда, когда его вызвал Генсек. Тот не стал интересоваться ходом следствия и степенью виновности каждого. Сказал коротко: «Судить мерзавцев так, чтоб неповадно было другим».
Этим было все сказано. Ульрих не посмел даже что-либо спросить.
И
— Как прошел суд? — привычно расхаживая по кабинету, спросил он Ульриха.
Стараясь говорить коротко, военюрист доложил суть произошедшего. Сталин молча попыхивал трубкой.
— Что говорил в последнем слове Тухачевский?
Ульрих хотел было ответить, но его опередил Ежов.
К делу Тухачевского он чувствовал свою причастность. По его распоряжению в Берлин был направлен представитель для ознакомления с компрометирующими Тухачевского материалами, состряпанными с ведома Гитлера. Ознакомившись с немецкой фальшивкой, тот не стал торговаться: уплатил три миллиона золотых рублей. И теперь «железный» нарком, считая себя на первой роли, ответил:
— Этот гад говорил, что предан Родине и товарищу Сталину. Но врет, паразит. По нему видно.
— А как вели себя присутствовавшие на заседании?
Теперь уже отвечал Ульрих:
— Достойно вел себя Буденный, один лишь он. Пытались спрашивать Алкснис, Блюхер, да еще Белов. А остальные в основном молчали.
— Мне кажется, товарищ Ежов, к этим людям нужно присмотреться, — произнес Сталин и многозначительно посмотрел на наркома.
— Понятно, товарищ Сталин, — поспешно ответил тот. — Будет исполнено.
— И какой же приговор?
Ульрих положил на стол раскрытую с документами папку. Сталин перевернул лист, другой.
— Согласен. Можете идти.
Но согласия совсем не требовалось, потому что в ЦК республик, крайкомы и обкомы уже ушел шифрованный секретный документ, в котором все было предопределено. Вот он: «В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями Тухачевским, Якиром, Уборевичем и другими ЦК предлагает вам организовать митинги рабочих, а где возможно, и крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюцию о необходимости применения высшей меры репрессии. Суд, должно быть, будет окончен сегодня ночью. Сообщение о приговоре будет опубликовано завтра, т. е. двенадцатого июня. Секретарь ЦК Сталин».
Документ отправлен 11 июня в 16 часов 50 минут, то есть, когда суд еще шел и приговор не был объявлен. Его чтение закончили только поздним вечером, в 23 часа 36 минут. Всем расстрел.
— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — прозвучало в тишине пустого зала.
Таким образом, участь подсудимых была решена не судом, не военными заседателями, а Сталиным.
Ульрих захлопнул папку, кто-то из сидевших за столом громыхнул тяжелым стулом.
— За что? — уставился Якир на председательствующего, но его не услышали.
В окружении конвоя осужденных вывели из-за барьера
— Суд стал началом расправы над военными кадрами. Вы знаете сколько потом пострадало командного состава? У меня записано. Сейчас принесу. — Аркадий Федорович поднялся, вышел в соседнюю комнату, я слышал, как он двинул ящиком, возвратился с маленьким блокнотиком. — Вот послушайте… Ага, нашел. Из пяти маршалов уничтожено три: Тухачевский, Блюхер, Егоров. Из пяти командармов первого ранга и десяти второго ранга — уничтожены все. Из пятидесяти семи комкоров — расстреляны пятьдесят. Из ста восьмидесяти шести комдивов — сто пятьдесят четыре. Из четырехсот пятидесяти шести командиров полков — уничтожены четыреста один. Всего же репрессировано сорок тысяч человек командного состава.
Эти цифры прозвучали для меня ошеломляюще. Конечно, я слышал о репрессиях в тридцатых годах среди военных, но никогда и никто не называл конкретных чисел. Потом, спустя три-четыре года их назовут, но тогда это было для меня открытием.
— И пострадали все заседатели, кто судил Тухачевского?
— Все, кроме Буденного и Шапошникова. Через год в один день были расстреляны Алкснис, Белов, Дыбенко. Ранее расстреляли командарма Каширина…
— Бывшего командующего нашим Северо-Кавказским военным округом, — показал я свою осведомленность.
— Нет, — уточнил Аркадий Федорович. — К этому времени он уже служил в центральном аппарате, начальником военного управления. Перевели, чтоб незаметнее его арестовать.
Николая Дмитриевича Каширина — командарма второго ранга — мне однажды довелось видеть в Ростове, на ипподроме. Там проводились большие скачки, и он вручал победителям призы. Он мне запомнился седовласым, подтянутым, строгим. Белая гимнастерка, перетянутая ремнем и портупеей, на алых петлицах четыре ромба и два ордена…
— А маршал Блюхер? — спросил я.
— Он тоже расстрелян. Прямо в кабинете, во время следствия. Вроде бы приказали с него сорвать ордена, а он сопротивлялся.
— А комдив Горячев? И его тоже? — вспомнил я последнего заседателя, командира кавалерийского корпуса.
— Вот о нем сказать точно не могу. Но, по всей вероятности, и он не избежал печальной участи…
По возвращении в Ростов я встретился со знаменитым казачьим командиром генералом Горшковым. Спросил его: знал ли он комдива Горячева?
— Елисея Ивановича? А как же! Он командовал корпусом, который дислоцировался в Проскурове.
— А когда и как он погиб?
— Он умер летом тридцать восьмого года. Мы проводили большое учение, руководил им командующий округом Тимошенко. Был и нарком, Ворошилов. А после учения Горячев почувствовал себя плохо, отпросился убыть в Проскуров. Там и умер. Сердце вроде бы подвело.
Елисей Иванович Горячев был опытным военачальником. Уроженец Дона, он отличался храбростью и мужеством. Всю гражданскую войну провел в седле, в боях вырос до командира кавалерийской бригады. Трижды награжден орденом Боевого Красного Знамени.