Маршал Рокоссовский
Шрифт:
— Я слышал, что у него есть еще сын в Киеве, — сказал я.
— Ни о каких других братьях и сестрах я не знаю, — с видимым неудовольствием ответил он.
СОЛДАТСКИЙ ДОЛГ
Болезнь обнаружилась неожиданно. Она подбиралась незаметно, исподволь, страшная и неизлечимая. И как врачи его ни успокаивали, обещая сделать все возможное, однако он знал, что обречен.
Сознавая свой близкий конец, Константин Константинович спешил завершить работу над книгой, которую писал уже много лет. Задумал
Автору настоящей книги попало в руки письмо маршала генералу Плиеву. Он писал, что работает над книгой о войне и просил Иссу Александровича поделиться воспоминаниями о подмосковной битве, о том, как сражался кавалерийский корпус, в командование которого после гибели генерала Доватора вступил Плиев. Тон письма был исключительно уважительным, не выполнить просьбу было невозможно.
Ему предлагали в помощники опытного журналиста, но маршал решительно отказался.
— Как можно писать о том, чего не видел, не пережил? Нет, я сам!
Болезнь нарушила многие задумки и планы. С трудом он продолжал начатую работу. И вот, наконец, написана последняя страница.
Вызвав адъютанта, маршал указал на объемистую папку с рукописью будущей книги.
— Везите, Борис Николаевич, в издательство. Там ее ждут. И скажите, чтоб не медлили. Я очень прошу.
— Все в точности выполню, непременно скажу, — обещал подполковник Захатский.
Редактор в издательстве с работой не медлил, однако были еще бдительные цензоры. В угоду политической конъюнктуре они вычеркивали из рукописи целые главы и страницы. Вместе с ними вычеркивались годы интереснейшей жизни, мысли, суждения. Из рукописи было изъято более шестидесяти страниц. Многое рекомендовали переработать.
С великим трудом автор принялся за доработку. Он спешил, писал ночами. В апреле 1968 рукопись была готова, ее сдали в набор.
— И сколько же времени он займет? — спросил маршал редактора.
— Месяца три, — последовал ответ. — Мы постараемся дело ускорить.
А в июле ему стало хуже и пришлось лечь в больницу. Конец был близок.
Умирал Константин Константинович тяжело. Пересиливая боль, он молча лежал, не выдавая мук.
1 августа подполковник Захатский принес радостную весть:
— Из Воениздата сообщили, что набор завершен. Нужно его подписать. Без этого не пустят в печать.
— Поезжай, Борис Николаевич. Поезжай, не медля. Возьмешь — и сразу же сюда. — В глазах больного заиграл огонек.
И вот объемистая будущая книга перед ним. Он начал было листать ее, но не смог.
— Где расписаться? — спросил он приехавшего редактора.
— Здесь, товарищ маршал, — указал он на титульный лист.
Неожиданно для редактора он зачеркнул прежнее название — «Счастье солдата» — и вывел новое — «Солдатский долг».
Свой последний долг он успел-таки выполнить за день до смерти.
Книга увидела свет, когда автора уже не было в живых. На прилавках магазинов она появилась лишь в ноябре. Вскоре в центральной
Помню, в декабре 1968 года мне пришлось быть в Москве, в Министерстве обороны. Там я встретил давнего знакомого полковника Цветаева. Эрудированный в военных делах, кандидат наук, он в течение долгого времени был помощником генерала армии Штеменко, помогал ему в работе над мемуарами «Генеральный штаб в годы войны».
Мы разговорились, и он сказал, что на днях должна появиться рецензия в газете «Красная Звезда» на книгу Константина Константиновича Рокоссовского. Писал рецензию сам генерал Штеменко.
— А сам-то ты книгу читал? — спросил я.
— Конечно. Книга хорошая. И если б не цензура да редакторская предвзятость, она была бы еще лучше, — ответил приятель и пояснил: — Много в ней изъятий.
— Зачем же было такое допускать?
Он снисходительно улыбнулся, промолчал.
В начале декабря в «Красной звезде» действительно появилась большая, на полтора газетного «подвала», статья генерала Штеменко. Автор высоко оценил достоинства книги. Писал, что с именем маршала Рокоссовского связаны славные страницы истории Великой Отечественной войны, что прославленный полководец много видел, пережил и передумал. Он познал горечь поражений и радость побед и очень умело, с большой скромностью и тактом рассказал об этом в своих воспоминаниях.
Рецензия была теплой, проникновенной, но в ней ни слова не было сказано о вырванных из рукописи страницах.
Удастся ли когда-нибудь прочитать их? — возникала мысль. И вспоминались грустная улыбка полковника Цветаева и молчаливый его ответ: «Вряд ли…»
Но нет! Удалось-таки прочитать страницы рукописи, которые бдительные цензоры посчитали непригодными для публикации. Вновь и вновь я перечитывал, их, каждый раз открывая для себя новое.
По большей части изъятый из книги текст был связан с критическими высказываниями автора в отношении Ставки, ее представителей, в частности, Жукова и Василевского. Дважды высказывались упреки маршалу Коневу. В первый раз — в 1941 году, когда тот, командуя Западным фронтом, уклонился от утверждения плана возможного вынужденного отхода, чем ставил командармов в неопределенное положение.
«Враг был еще сильнее, маневреннее нас и по-прежнему удерживал инициативу в своих руках, — писал Константин Константинович. — Поэтому крайне необходимым являлось предусмотреть организацию вынужденного отхода обороняющихся войск под давлением превосходящего противника… В войска продолжали поступать громкие, трескучие директивы, не учитывающие реальность их выполнения».
Второй раз имя командующего 1-м Украинским фронтом Конева упоминается в связи с проведением Белорусской операции 1944 года. В одной из своих статей маршал Конев утверждал, что начальный ее этап планировался им самостоятельно. Рокоссовский это отрицал. По его словам, эта операция, как и многие другие, заблаговременно планировалась Ставкой и проводилась войсками двух фронтов: 1-м Украинским и 1-м Белорусским.