Маршал Блюхер
Шрифт:
— А чего тут толковать-то, Яков Герасьич? Что прикажете, то и будет делать. Вы хозяин…
— Тогда ступай к себе. И вот что, Павлыч, запомни раз и навсегда: в пьяном обличье сюда глаз не показывай; я человек тверезый, солидный и фирму мою пачкать никому не позволю.
— Постараюсь, Яков Герасьич. А вы на мою горемычную бедность хоть какой-нибудь аванец не откажите, Христа ради, отпустить.
— Рано, рано! Может, парень-то и не выдержит проверочку–примерочку. Не подойдет к нашему делу и получит от ворот поворот. Здесь многие ко мне просятся. Так что раньше рождества
— Да мы наговорились и простились. Дорога-то, она длинная. Доброго здоровьица желаю, Яков свет Герасьич…
Неловко кланяясь, отец попятился к двери. Проходя мимо сына, шепнул:
— Смотри у меня. Худо будет, ежели что…
Тихонько пискнула дверь. Вася хотел броситься за отцом, но купец придвинулся вплотную, сказал строго:
— Пойдем, к месту определю. Сегодня вымойся и отоспись. Утром — за дело.
Отвел в небольшую комнатку, указал на топчан в углу:
— Вот тут располагайся. Кухарке я скажу, чтобы тебя покормила. Деньги на баню есть?
— Нету.
— Ну и скряга твой папаня. Ни копейки не дал. На гривенник, купи мыла жуковского и мочалку. Грязи-то, поди, наросло на вершок. Мальчик должен быть чистым, как сам хрусталь. Ногти обрежь. Будешь к дорогим вещам прикасаться…
Бросил на пестрое лоскутное одеяло беленькую монетку и ушел.
Вася опустился на табуретку, осмотрелся. В противоположном углу стоял еще один такой же топчан. К нему прижался крошечный столик, заваленный книгами. И сразу же вспомнился раменский книжник Ваня Лавров, родная маленькая Барщинка. Как там было хорошо и просто жить. Обо всем заботилась мама. И в день отъезда она встала раньше всех. Все что-то шила и штопала, варила и жарила. Дочке Сашеньке несколько раз повторила, что она должна купить после того, как отвезет отца и брата на станцию. Видно, тяжело и горько было матери — до самого Горбатого моста шла за телегой и не сводила заплаканных, глубоко запавших глаз с лица сына. Отец трижды поворачивался, сердито напоминал о доме, о брошенном хозяйстве. У моста круто осадил Черныша, крикнул:
— Хватит грязь месить. Ступай домой, слышишь, ступай.
Крупная, перевитая набухшими жилами, темно–коричневая рука матери дрогнула и, обессиленная, медленно сползла с телеги.
— Поезжайте с богом. Не опоздайте к поезду, — чуть слышно сказала мать. — Саша, сразу же возвращайся, не задерживайся. Пиши, Васенька…
И торопливо перекрестила своего старшенького. Телега снова закачалась по ухабам. И до тех пор, пока Черныш не свернул в рощу, мать стояла посреди дороги, смотрела и махала сдернутым с головы платком.
Что-то сейчас делает мама? Как хочется увидеть ее и рассказать обо всем. Такой огромный город, так много людей, а поговорить не с кем.
Дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошел широкоплечий худощавый парень. Оценивающим взглядом окинул Васю, улыбнулся:
— А, новенький. Тебя как звать?
;— Василий.
— А я Петр Кузнецов. Старший посыльный. Разношу купеческое добро. А ты чего такой… горемычный?
— Да вот в баню приказано
— Не велика печаль. Пошли вместе. А то еще потеряешься. Держись за меня — не пропадешь…
По дороге Петр успел сообщить новенькому много разнообразных и весьма полезных сведений: по каким улицам чаще всего придется ходить, и где находятся хозяйские лавочки, и как вести себя с приказчиками и покупательницами разного сорта. Разговор продолжался и после бани, до позднего вечера. Ложась в жесткую пахнущую нафталином постель, Вася подумал о том, что, пожалуй, с таким товарищем и впрямь не пропадешь, по всему видать, шибко тертый, много знающий, добрый парень.
Рано утром разбудила кухарка и попросила:
— Принеси-ка дровец, сынок. Березовеньких, посуше. Да поживей, поживей, голубчик. За мной не пропадет…
А потом кухарка так же ласково подсказала:
— Поторопи-ка самоварчик, Василек. Не горит, не гаснет, холера. А скоро наши молодцы придут. Потребуют горяченького.
И только успел разжечь самовар, как снова услышал певучий, сладенький голосок:
— Помоги-ка картошечку почистить, красотуля моя. Кручусь, верчусь на все стороны, и все одна, а ртов-то без малого две дюжины. И все пожрать любят, все добавочки просят…
А после завтрака Вася познакомился со многими новыми «делами», которые нужно было выполнять быстро и точно. Об этом постоянно напоминал хозяин, его братья, приказчики, лотошники, коробейники. Вася только и слышал:
— Живей, живей, пошевеливайся, размазня!
— Пулей лети! Ворона!
— Смотри, одна нога здесь, другая — там.
Купец Яков Клочков имел несколько магазинов на Холщевой линии Мариинского рынка и на Сенном. Его компаньонами были братья Федор и Георгий, которые тоже занимались мануфактурно–галантерейной торговлей и владели магазинами на Витебской улице и Загородном проспекте. Жили братья Клочковы довольно далеко друг от друга. К вечеру у Васи разболелась голова. Он так устал, что отказался от ужина и сразу же лег спать. А в пять часов утра его подняла кухарка:
— Вставай, вставай! Наколи и принеси дровец, сыночек.
И, как вчера, все пошло установившимся чередом.
Обладая хорошей зрительной памятью, Вася довольно быстро запомнил улицы, прилегающие к Невскому проспекту. Здесь, в центре столицы, жили многие постоянные покупательницы купца Клочкова. Они редко заходили в магазин. Обычно звонили по телефону 25–80, и любезнейший, старательный Яков Герасьевич заносил заказ в толстую бухгалтерскую книгу и приказывал мальчикам разнести «пакетики» по указанным адресам.
«Магазинный мальчик» Вася Блюхер каждый день встречался с людьми, которые ничего не делают и думают лишь о том, как бы пошикарнее, побогаче одеться, удивить своих знакомых последним «криком моды», самыми изысканными и, конечно, парижскими духами и драгоценными украшениями. И как-то перед сном не удержался, сказал своему товарищу:
— Ох, и много же в Питере бездельников! Сколько я квартир обошел, и все круглые лодыри. Не знают, куда деньги деть, швыряют налево и направо, забавляются всякими безделушками…