Марш Турецкого
Шрифт:
Карина лежала, натянув простыню до подбородка, и смотрела на него темными большими глазами.
– Мне вдруг показалось, что ты ушел.
– Але-оп! сделал он широкий жест кистями рук и подал ей бокал. Прошу, первый глоток самый вкусный. Сразу после поцелуя…
– Знаешь, о чем я вчера мечтала?
– Может быть, откроешь свою тайну? ответил он, ставя пустые бокалы на столик возле дивана.
– Я всеми силами старалась забеременеть…
Саша не поверил своим ушам и попробовал все перевести в шутку. Поэтому спросил с удвоенной серьезностью:
–
– Дурачок, я же всерьез.
– А зачем это? У тебя двое наверняка прекрасных детей. Они, кстати, где?
– На юге, у мамы… Лето же… Дело, Сашка, не в них, а именно в тебе. Я хочу, чтоб мой сын был очень похожим на тебя. А когда он уже будет, может быть, и ты полюбишь меня… Как я тебя люблю… прости! Она ткнулась носом в подушку.
Не зная, что ответить, он стал просто гладить ее по шелковой, атласной, бархатной, по этой невероятно… женской спине…
– Но ведь у меня есть жена. И дочка, сказал он наконец.
– Если бы они тебя любили, они были бы с тобой, а не у черта на куличках, ответила она резко и почти со злостью.
– А… ты уверена?
– Я уверена только в одном: я люблю тебя. И могу, понимаешь, могу сделать тебя счастливым. И уж от меня бы ты никуда не бегал. Я Нинке завидую.
– А я Грязнову, улыбнулся Саша.
– Но я еще не знаю, что нужно сделать, чтобы мы оба им не завидовали.
– Я тоже, Каринка.
– А может, решимся, Сашка? Трое детей гораздо лучше, чем двое. А я еще могу, и даже фигуру не испорчу… для тебя. Чего молчишь?
– Я думаю.
– Над чем?
– Сразу начнем или порепетируем…
– Ох, да мне все равно, лишь бы ты был… Как я по тебе соскучилась, ты ведь даже представить себе не в состоянии. У меня после тебя, с того дня, никого не было. Никого. Не то говорю. Почему ты пропал? Даже не позвонил. Хоть бы привет передал…
– Принести еще шампанского?
– Это ответ?
– Нет, скорее, подготовка.
– К чему?
– Сам еще не знаю. Не торопи.
– Я не тороплю. Я просто хочу, чтоб ты все знал. Все до конца. Но я не хочу брать тебя за горло. Когда сильно любят жалеют. Я жалею.
– Да, знаю, есть такое хорошее русское слово. Оно иногда больше любви. Честнее, во всяком случае.
– А ты, дурачок, еще сомневаешься… Неси шампанское.
– Последний вопрос можно? На засыпку.
– Валяй, хитро улыбнулась Карина.
– Это ты ночью шторы закрыла? Вечером были открыты
Она с удивлением посмотрела на окно, соображая.
– Нет, я не могла. А ты сам?
– Значит, народу удалось подглядеть твое счастье, хмыкнул он и показал ей нос.
– Сашка, серьезно погрозила она ему пальцем, это я тебе одному сказала, в первый и последний раз, понял?
День уже заканчивался, но Турецкий хотел еще заскочить в городскую прокуратуру и отметить командировку.
Вдвоем с прокурором города, симпатичной украинкой, они позвонили начальнику собеса. Растолковали ему, в каком бедственном положении находятся
Прокурорша уговаривала задержаться на день, намекала на красивые места отдыха, которые сохранились от партийных времен. Но Турецкий, почувствовав, что за день уже провернул все дела, стремился в Москву.
С помощью той же прокурорши он без проблем взял билет на самолет Симферополь Москва, вылетавший завтра в два часа. К этому времени он как раз успеет, если выедет из Феодосии утренним автобусом.
На феодосийской части дела можно было ставить точку.
Темнело. С моря потянул прохладный бриз, и в воздухе запахло солью. Турецкий шел по притихшим феодосийским улочкам, размышляя о том, как хорошо и тихо тут живется после утомительной московской сутолоки. Мир да гладь да Божья благодать. Неудивительно, что старики Ветлугины не желали переселяться отсюда в столицу.
А тихо как! Турецкий остановился и прислушался. Вдалеке отчетливо различил шум прибоя. А ведь к морю он так и не сходил. Зря только Ира старалась, искала мужнины плавки. Где-то на горе послышался лай собаки, ей немедленно ответило несколько других собачьих голосов. Откуда-то из увитого виноградом дворика раздался смех. Добрые, хорошие шумы небольшого городка.
И вдруг Турецкий услышал тихий звук, который разом вернул его к действительности. Впереди, в нескольких десятках шагов, там, где за домами темнели развалины старинной крепости Каффа, взвели курок. Если бы Турецкий шел, если бы не вслушивался в ночные звуки, он наверняка не заметил бы этого зловещего щелчка.
Сомнений не было. Впереди была засада. Ждали его. И сейчас Турецкий, стоявший в пятне света от тусклого уличного фонаря, был виден как на ладони. Как всегда бывало с ним в таких случаях, мысль заработала лихорадочно быстро.
"Он выстрелит, когда я войду в тень, подумал Турецкий. Если я поверну назад, поймет, что я его услышал, и будет стрелять в спину". Ни то, ни другое не радовало.
Александр Борисович продолжал еще несколько секунд стоять, затем прежней прогулочной походкой сделал несколько шагов вперед и почти вышел из освещенного круга.
Он не видел человека с пистолетом в руках, замершего сейчас в густой тени древних развалин, но безошибочно просчитывал его действия. Вот он поднимает оружие, прицеливается, и…
Турецкий пригнулся, сделал резкий прыжок в сторону, сгруппировался и покатился по земле к спасительной стене дома.
Раздался выстрел, другой, третий. Выстрелы были глухие, как будто где-то неподалеку щелкали бичом. Турецкий прижался к посыпанной галькой дорожке у дома, затем, выждав несколько секунд, резким движением кувыркнулся назад и встал на ноги уже за углом. Здесь он был вне досягаемости для пуль невидимого врага.