Мародеры

Влодавец Леонид Игоревич

Впрочем, еще раз повторю, что моя голова занимается тем, чем ей ни по чину, ни по современному состоянию заниматься не положено. Такова, видимо, национальная особенность русского человека: размышлять о чем-либо стратегическом, всероссийском или всемирном (не имея ровным счетом никакой возможности повлиять на эти события), когда стоило бы подумать о чем-то насущном и близком. Например, о том, стоит ли дожидаться здесь зимних холодов и метелей или же попытаться проскочить через красные тылы навстречу своим?

Кстати, зимой, я в этом не сомневаюсь,

наше нынешнее убежище перестанет быть столь надежным, как сейчас. Болота замерзнут, и нам, возможно, придется прекратить свои вылазки, ибо найти наше расположение по следам на снегу будет значительно проще. Конечно, если войска Юга России сумеют наконец-то продвинуться на нашем участке, то ожидание может быть не напрасным. Если же наше наступление выдохнется, то перспектива перезимовать здесь мне не представляется оптимистической. Запасы весьма ограничены, и если до февраля-марта их хватит несомненно, то дотянуть до нового урожая вероятность очень малая.

Хозяин, надо сказать, уже не раз намекал, что «семейство у нас ныне великовато стало». Природная деликатность и гостеприимство, должно быть, не позволяют ему сказать напрямую: «Господа, вы составляете для меня неприятную проблему и своим присутствием угрожаете моей безопасности!», как сказал бы на его месте, я думаю, представитель образованного класса.

Вообще, надо сказать, что Трофим являет собой весьма любопытный тип православного русского мужика-фаталиста. Глядя на него, ни за что не подумаешь, что он способен к весьма глубокому философскому анализу. Казалось бы, его удел — земля и скот. Но он с удовольствием «мозгует» о проблемах всей Руси великой.

Разумеется, его суждения до крайности наивны, невежество потрясающе, но чего еще требовать от человека, который грамоте обучился на японской войне, а в период от японской до германской нажил совместно с братом капитал в десять тысяч рублей! Все мое имущество оценивалось не больше, чем в 2500, несмотря на то, что наживали его пять поколений дворянских предков, среди которых было несколько генералов и статских советников. А Федор с Трофимом были голы, как соколы. Отец завещал им избу, и 100 рублей не стоившую. Но сумели разжиться: мельницу поставили, маслобойку, завели лавки в городе. И в торговых делах преуспели. На них работали десятки людей, а они все еще числились крестьянами С-кого уезда!

Большевиков, разумеется, Трофим, как и покойный Федор, ненавидит. Но природа этой ненависти мне прежде представлялась несколько упрощенно. Уверен, что, если бы не продразверстка и мобилизации, он смог бы с ними столковаться.

«Большевики — сволочи», но в принципе кое-что они сделали «по уму» — вот его кредо. И если б все остальное тоже делали «по уму», то есть отменили бы продразверстку и разрешили ему торговать по свободной цене, тогда как цены на промышленную продукцию установили постоянные — он и пальцем бы не пошевелил против большевиков.

Или вот еще одно его мнение:

«Мужик всегда работал на себя, а от помещика и власти — бегал. А подворачивался смутьян — он

и бунтовал. Про Стеньку Разина слыхали? У нас сам-то Степан Тимофеевич не бывал, не дошел. А вот есаул его, Федька Бузун, тут, в этом самом месте, стоял. И говорят, казну грабленую держал. Сорок возов злата-серебра, как бабки в сказках говорят. Потом, конечно, его царское войско где-то захватило. Не то расстреляли его, не то повесили или голову отрубили. А казну — не нашли. Почему? Да потому, что спрятали ее крепко. И сколь ни пытали разбойников — ничего не добились. Я бы, если б при власти был, то сказал бы им:

«Ребяты, на тот свет с собой вы эту казну не заберете, но ежели скажете, где она лежит, — получите четверть от всего, к примеру, десять возов из сорока».

Что, не отдали бы? Отдали бы за милую душу и век за меня Бога молили. Я бы им всем пачпорта выписал, удостоверения, что они за разбой свой в казну уплатили — и все, молодцы, живите честно, деньги в дело управляйте, стройте дома, заводите скот, фабрики или всякие там мастерские. Польза была бы? Была бы. Уж эти-то мужики больше б не грабили!»

Кстати, о кладе. Я в эту легенду ни в грош не верю. По Руси издревле подобных фантазий бродит множество. И в них, мне думается, отражена подспудная мечта русского мужичка — каждого или нет, судить воздержусь — о быстром и легком обогащении. В сущности, эта самая мечта лежит в основе нынешней гражданской войны, как лежала она в основе Смутного времени, разинщины, пугачевщины и прочих, более мелких мятежей. Только в прежние времена никто не придумывал никаких учений, вроде марксизма, и не говорил мудреных иностранных слов, вроде «экспроприация экспроприаторов». Еще одна, между прочим, исконно российская черта: заменять иностранным и красиво звучащим термином свое, хорошо понятное и всем известное. Если скажешь по-русски: «грабеж» — не понравится, а если по-иностранному — «экспроприация», то оно уже вроде бы и не то же самое.

Ну, на сегодня, пожалуй, хватит.

11 сентября 1919 года.

Еще один день минул, дождливый, скучный и прожитый впустую. Самое время скоротать вечерок за писаниной.

Пожалуй, все-таки надо отвлечься от бесплодных размышлений на философские и общественно-политические темы, перестать судить свой народ, ибо переделать его мне все равно не удастся. Даже Великий государь Петр I, преобразовав российское дворянство, не смог изменить природу русского мужика. И большевики, бесспорно, тоже потерпят тут фиаско. Но хватит, хватит об этом.

Гораздо насущнее вопрос о том, как выбраться отсюда. Трофим сказал, что если нам желательно уйти отсюда, то надобно это сделать не позднее начала октября. В октябре-ноябре отсюда, по его словам, вовсе не выйти, так как дожди прибавят воду в болоте и гать, если ее «разбередить», может «сплыть». Тогда надо будет ждать холодов и мороза, но тогда увеличатся шансы привести сюда по следам ермолаевских карателей. По-моему, это очередной намек нашего гостеприимного хозяина на необходимость уходить отсюда.