Мародеры
Шрифт:
Говорить ей Никита ничего не стал, потому что, кроме заиканий и рева, все равно ничего не услышишь в ответ. А пока надо Юрика поглядеть. Может, и он «не совсем»…
Но, когда Никита подошел к этому неласковому джентльмену — оказалось, что медицина бессильна. Эта, в общем-то, шальная пуля ударила так, будто ее выпустил профи: точно в середину правого виска. И вылетела, точнее, проломилась, через левый.
Убедившись в том, что на выздоровление Юрика нет никаких надежд, Никита тяжко вздохнул. Нет, не потому, что пожалел, и даже не потому, что мгновенная смерть этого
Это ж надо же! Еще сегодня утром он был мирным студентом, а к полуночи уже превратился в убийцу. И милиция его разыскивает, правда, еще не зная об этой свежатине, которая тут валяется. Но и Юрика найдут. Если того гражданина только в принципе могли повесить на Ветрова, то этого несчастного Юрика он действительно убил. Хотя и нечаянно. Только поди докажи, что нечаянно, когда внешне все выглядит как выстрел профессионального киллера… Ни один присяжный не поверит тому, что расскажет Никита. Правда, есть свидетельница, Люська эта самая…
Никита направился к шмыгавшей носом потерпевшей. Та уже успела отползти от дороги и сидела, поджав колени, на мокрой траве под тем самым деревом, где раньше прятался Никита. Тихо хныкала, размазывала по лицу кровь, сопли и косметику, держалась за голень. Услышав шаги Никиты, еще больше сжалась и поглядела на него так испуганно, будто он был жутким чудовищем. Сказать по правде, Никита за время своей пробежки через свалку и лес особо не похорошел.
Борода и усы утратили свой ухоженный вид, берет сбился на затылок, и из-под него торчали довольно длинные волосы, концы которых от пота и дождя скрутились, слиплись и задрались вверх. Джинсы источали такой аромат, что с души воротило.
— Т-ты к-кто? — заикаясь, пролепетала Люська, дрожа не то от страха, не то от холода.
— Не бойся, — успокоил Никита, не отвечая на вопрос, — он мертвый. Совсем.
— Ой-й! — взвыла Люська, будто только что не орала: «Помогите! Убивают!»
— Что ж теперь будет?!
— А черт его знает… — пробормотал Ветров.
— За что ты его? Из-за меня?!
— Нет, случайно… — ответил Никита, — оступился, а пистолет выстрелил…
— Шутишь, блин? — уже избавляясь от испуга и нервного шока, произнесла Люська. — Знаешь, что с тобой за это сделают? Уй, дура-ак, уй, дура-ак…
— Это ты дура, — рассердился Никита. — Хоть бы сообразила, что говоришь!
Ведь настоящий бандит уже давно бы тебя грохнул, понятно? А после того, что ты сказала, — тут же! Потому что ты — единственный свидетель…
Тут Люська поглядела на него скорее с недоверием, чем со страхом:
— А ты что, ненастоящий?
— Не-ет… — Ветрова даже удивило, что ему такие вопросы задают.
— А пистолет откуда?
— На базаре купил! — проворчал Никита. — Коллекцию собираю.
Он вдруг подумал, что выстрел, наверно, был далеко слышен. Не исключено, что его слышали те милиционеры, что гнались за ним до свалки.
Люська первая высказала то, что было у него в уме:
— Сваливать отсюда надо! Соображаешь? Возьми у этого
— Умею… — кивнул Никита, отметив, что эта дама, похоже, опять обретает самоуверенность.
Второй раз за сегодняшний день ему приходилось обыскивать труп. Странно, но если на огороде он нервничал, то тут делал все спокойно. Ключи оказались на связке с красивым брелком в форме пластмассового бычка. Должно быть, в честь того, что нынешний 1997-й числился годом Быка по восточному календарю. Кроме ключей от машины, в связке были, видимо, еще ключи от квартиры и даже от сейфа.
Никита все сунул в карман.
Ключи Ветров нашел быстро, в боковом кармане кожаной куртки, застегнутой на «молнию». Само собой, это была не дешевая «косуха» из какого-то сомнительного материала, смахивавшего на дерматин, которую носил сам Никита.
Нет, это была натуральная и очень дорогая кожанка, французского или итальянского пошива. Она оставалась красивой даже несмотря на то, что была измазана в грязи и обрызгана кровью. Отмой — и носи… Никита поймал себя на том, что ему очень хочется снять эту куртку с трупа и напялить на себя… Даже «молнию» раздернул, как-то машинально. Но все-таки сумел подавить эти мародерские инстинкты.
Война вообще-то их здорово провоцирует, и в Грозном немало пацанов помаленьку приучалось шакалить. Прежде всего по части жратвы, типа той колбасы с вареньем. Пьющим-курящим, конечно, не западло было свистнуть бутылку-другую или блок сигарет из разбитого ларька. Если уши или пальцы мерзли, не гнушались вязаную шапку с боевика снять, перчатки или ботинки на меху. Никита чаще всего брал еду и патроны, если чего-то подворачивалось. Потому что и без того, и без другого жить было труднее всего. Но некоторые, конечно, разохотились…
Часишки, перстни, цепки, баксы искали… Кое-кому это башки стоило. Главным образом потому, что чечики таких, если попадались мочили без долгих разбирательств и не самым нежным образом. Некоторые влетали на растяжки, когда шуровали в домах. Иногда свои своих под шумок чикали — и хрен чего докажешь.
Начальство, конечно, изредка орало, напоминало насчет статьи, но чаще всего ему все это было по фигу. Потому что спрашивать с солдата порядок и дисциплину можно только тогда, когда ты его нормально кормишь, обуваешь, одеваешь и иным образом снабжаешь. Или, по крайней мере, ведешь в бой за какую-то Великую Идею — хотя кто такую видел? Но поскольку сами офицеры не больно понимали, за что и почему тут дерутся, то даже придумать что-нибудь толком не могли.
От соблазна снять превосходную кожаную куртку с трупа Никита отказался.
Зато под курткой у Юрика оказались красивая желтая кобура с каким-то мощным автоматическим пистолетом незнакомой Никите конструкции, футляр с сотовым телефоном и туго набитый набрюшный кошелек…
— Ой, да поторапливайся ты, дурак! Не дай Бог менты приедут! — взвыла Люська.
«Волга» завелась неплохо, и Ветров задним ходом подогнал машину к дереву, у которого сидела девица, помог ей, поджимавшей поврежденную ногу, забраться в салон. Вдруг Люська вспомнила: