Мародёры
Шрифт:
– Ну что, забираете? – спросила она.
– Нет, ну сами понимаете, где нам его хранить до завтра. Сейчас в Песков ехать бессмысленно, а завтра мы его заберем. Сколько туда ехать?
– Около двух часов.
– Во сколько там открывается морг?
– В восемь.
– Понятно. А завтра вы нам сможете выдать тело около шести?
– Конечно, раз такое дело. Но вы ко мне заедете? На улицу Зеленую.
– Хорошо.
– Ладно, маску делать будете?
– А что это?
– Вроде бальзамирования.
– Ах да, – понял Асов, – а что можно?
– Ну, я только на лицо сделаю, чтобы он сохранился, больше ничего не могу. Вам далеко его везти?
– В Опольск, за тысячу с лишним километров. Сколько?
– Да сколько не жалко, пройдемте.
Санитарка зашла в морг и взяла с каталки у стены прямоугольник сложенной
Саша, пока санитарка занималась этой процедурой, отсчитал около двухсот рублей. В кармане остались только тысячные купюры, и он решил: «Хватит, здесь доходы маленькие и расценки тоже. Много давать нельзя. Какой кислый от нее запах. Она наверняка алкоголичка, а завтра она нужна мне трезвая». Санитарка вышла из холодильника, выключила свет и пошла выключать его в других помещениях. Саша ее ждал. Когда она подошла к нему, он отдал ей деньги, которые она, не считая, положила себе в карман белого халата подкурткой:
– Спасибо, – ответила она, а Саша спросил: – Вы завтра будете в состоянии?
– Что? Да как вы можете?
Саша увидел, что она не на шутку обиделась: «Ну, ничего, она меня поняла».
– Извините меня, пожалуйста, – быстро и как можно мягче, ответил он, – я сейчас плохо соображаю, извините меня еще раз.
– Ничего, ничего, я понимаю, – тоже мягко ответила она. – Вы думаете, я пью, но не переживайте, завтра я с утра буду здесь, только обязательно заезжайте за мной.
– Хорошо, ну мы поехали. Может, вас подвезти?
– А что у вас там? – спросила она, указывая на салон «Газели», в которой сидел Сергей.
– Гроб.
– Нет, я уж сама как-нибудь дойду.
– Ну ладно, до завтра, – ответил ей Саша и прошел к машине. В кабине Сергей спросил его:
– Ну что?
– В гарнизон. Не получается взять справку о смерти. Все как крысы, не того боятся. Но, естественно, задержку я компенсирую, стол за мой счет.
– Эх, я же знал, что так дело не закончится, – печально ответил Сергей.
– Ну, ничего, зато отдохнешь нормально перед дорогой.
– Да ладно, что я не понимаю. Поехали. Куда?
– Назад, до поворота. Теперь я дорогу знаю наизусть, не заблудимся. Сергей включил дворники, чтобы расчищать ветровое стекло от налипающего снега.
– Вот валит-то.
– Да, очень сильный снегопад.
Медленно они выехали с территории больницы и поехали из города. У Саши зазвонил телефон:
– Саша, это Лера. Ну, вы где?
– Выезжаем из Вдовска, будем через минут двадцать.
– Поняла, ну я звоню на КПП.
– Конечно, пусть пропускают.
Саша смотрел на дорогу, курил сигареты:
– Блин, ненавижу врачей. Как можно такими быть?
– Ну почему, может, они не такие уж и плохие, – ответил ему Сергей.
– Думаешь? – печально сказал Саша. – Все, что я знаю, так это то, что в нашей стране болеть нельзя. Если здоровье отказывает, то это конец.
Сдохнешь либо в очереди, либо сам врач залечит. Знаю я, как там дело было. По прибытии на место происшествия любое должностное лицо обязано оказать медпомощь. Скорее всего, в новогоднюю ночь приехала бригада «Ух». Увидела двух стариков в непрестижной «четверке» и молодую бабу с живым супругом в иномарке. За стариков никто не вступится, подумали они, и их просто оставили на месте, даже не приступив к реабилитационным мерам. Тем более не отвезли в реанимацию. Отец ведь умер не сразу на месте, он был еще жив. У него даже сейчас лицо не потерявшего сознание человека. У нас тоже были случаи, когда люди просто замерзали и истекали кровью, а «скорая» молча за этим наблюдала. Вот к примеру: с момента распада Союза не было ни одного дела, возбужденного по инициативе морга по факту неоказания медпомощи или ненадлежащей медпомощи, а ведь вскрытие – это на настоящий момент самая точная область медицины, вскрытие показывает все. Но можно что-либо доказать только по инициативе родственников и если вскрытие делает независимая экспертиза, например в другом регионе, и только за очень большое неофициальное вознаграждение. Поэтому они сейчас и ссут, никаких
Сергей промолчал, а Саша продолжил:
– На моей памяти за четыре года, что я проводил проверки по материалам травмирования, в реанимации выжил всего один человек, да и тот остался с интеллектом четырехлетнего ребенка.
«Газель» свернула с трассы на дорогу, уводящую в глубь леса. Саша высматривал на повороте «голосующих», но никого не было, хотя обычно на повороте всегда кто-нибудь стоял, дожидаясь, когда кто-нибудь подвезет в гарнизон. Дорога вела туда только одна. Саша вспоминал свое детство, проведенное не на детских площадках, а на плитах аэродрома, когда палящее солнце растапливает гудрон, которым залиты щели между плитами, а взгляд упирается в исчезающую в голубой дымке даль горизонта, сквозь вырубленную полосу безопасности в лесу. Или когда лезешь, как по веревочной лестнице, по ячейкам страховочной сетки в конце взлетной полосы. Или когда, жмурясь от удовольствия и кислого вкуса, жуешь тугой пучок дикого щавеля, который особо пышно растет именно на аэродромах. Внезапно Саша сказал:
– Мой отец полгарнизона научил летать, точнее бомбить, а теперь ни одна тварь не может позаботиться о его теле, а еще есть вдова, которая сидит одна в гарнизоне без работы. Вот почему я ненавижу армию.
– Ну почему? – примирительно ответил Сергей. – Наверное, просто не знают. На пенсии, наверное, все.
– Может быть, ты и прав, но в среде военных летчиков вести очень быстро разносятся. Я помню, в то дикое время развала Союза мы сидели в гарнизоне без зарплаты, питались подножным кормом. Вдруг отец получил почтовый перевод, денежный. Он не мог понять от кого, а оказалось, что его бывшие сослуживцы в другом полку насобирали грузовик грибов, лисичек и сдали их. А вырученные деньги разослали, и ему в том числе. Отец чуть не плакал тогда, и не потому, что прислали деньги, а потому что его помнили. Он уходил на дембель в сорок два года, а выслуга у него была сорок пять лет. И все, что дало ему государство, – это куча болезней и все. Потом всего три года на гражданке, и он сделал больше, чем за всю службу, а пожить в свое удовольствие так и не успел.
Сергей молчал, всматриваясь в дорогу, а Саша рассказывал:
– На последних учениях звено отца единственное, которое прошло системы ПВО и отбомбилось, причем на «отлично». Один такой самолет, как СУ-24, может уничтожить полностью город, подобный Санкт-Петербургу, без ядерных бомб, кстати, а просто с боевой нагрузкой. Экипаж – «спарка», то есть состоит из двух человек. Вот так и проходят учения. Один или два экипажа на весь полк, которые и летают на показательных учениях. А на боевом дежурстве у нас сейчас всего один самолет, причем он на два гарнизона и перекрывает всю границу. Кто сейчас летает, я даже не представляю. Они даже не могут выполнить взлет-посадку. Летчики – это такой народ, который недостаточно просто обучить и поставить в полк. Они должны постоянно летать. Когда отец выпускался из Краснознаменного челябинского училища, у него налет был несколько тысяч часов. А когда мы вернулись в Союз, то всего несколько часов в год. Представь. Да и летали только те, кто мог. Молодых лейтенантов нельзя было даже подпускать к самолетам. А сокращение? Никто не сможет объяснить, почему новые самолеты уничтожались, а старые оставлялись в строю или их собирали из нескольких старых.