Мародер. Каратель

аль Атоми Беркем

— Точно, псарня целая. Чё им, медом тут намазано… — недовольно выдохнул Жирик. — Как ни пойдешь, вечно у КПП отираются…

— Дык гоняй, чё ж ты теряешься. — не упустил возможности пригрузить собеседника Ахмет. — Это ж твое, так сказать, стратыгыцкое предполье. Поставь АГС на крыше, и враз отвадишь.

— Шутничок. Батарею минометную… Делать-то чё будем?

— Пошли. Спокойно, но быстро. Ты — лево и зад, мой перед и право.

— Ты уверен, не порвут?

— Нет. — неожиданно для себя твердо сказал Ахмет и двинулся вперед… ой, чё это я? А с чего, собственно, я это

взял?…

Но уверенность не ослабла, тело откуда-то знало — не, не порвут. Не в этот раз. Страшно ходить промеж утробно рычащих из тьмы кучек расположившейся на ночевку стаи, даже спиной к спине с надежным человеком, даже с такой страшной силой в руках, как автомат Калашникова. Ну, вот, уже дамба. Не порвали. …А Жирик, урыс [133] проклятый, смотри-ка… — насторожился Ахмет. — …Страх аж до физиологического уровня задавить смог, падла, ни одна не дернулась. Я так не могу. Да, в натуре, урысы — вояки, ихнее это. Не ырым, [134] так пошла бы моя боеспособность курить в сторонке. А я его тут поднимаю всеми силами. Не себе ли на голову…

133

Урыс (тат., башк.) — русский.

134

Ырым — знание о существовании другой стороны мира (тат.)

Однако тревожных сигналов не поступало. Всю неделю Ахмет слонялся вместе с Кирюхой по торжкам, улаживая дела организуемого базара. Народ, вроде, велся, понимая преимущества новой точки, с консерваторами приходилось работать. С молчаливыми противниками этой идеи спокойно беседовали, с активными же иногда приходилось поступать по обычаю нового времени. Раз, снеся голову слишком далеко зашедшей бабе, непотребно оравшей на него посреди староресторанского торжка, Кирюха даже немного подгрузился:

— Не, хуйня это какая-то. Чё-то не идет, Ахмет. Может, и впрямь далековато для них? И зря я тут хожу, по бабам стреляю? Я ведь её против всех понятий сейчас завалил.

— Ага. Знаешь, откуда эта сука печево таскает? От кучи, где институт был.

— А чё у себя там не торгует?

— Да не сложилось у неё там, и подписаться за неё некому. Невидимая рука рынка показала ей видимую пику, покойная поглядела, да и приняла взвешенное решение. Кстати, ты чё там о понятиях говорил? Нормально ты ей припаял, чё ты. Эта дура сама выпросила. И как просила, у меня аж уши заворачивались.

— Не, всё равно как-то мне это не нравится…

— Бля, во граф Карамазов, или как его там, бабку-то который прихуярил! Херово, да — ментовки нет, а то пошел бы да облегчил душу.

— Да чё ты, ты сам-то вон, чистенький ходишь!

— Чистенький… Рад бы. Рад бы в рай, товарищ Кирюха, ан грехи не пущают. Я свой кусок, Кирюх, тоже не на пожалуйста беру… Не без греха, одним словом. Да

не грузись, сходим к Магомедычу, всё поменяется. Всё, всё у тебя будут, увидишь.

— Чё это ты так уверен?

— Да вот.

Надежды Ахмета на какое-то прояснение завязавшейся ситуации со старым башкиром не оправдались. Придя в Вениково, он первым делом, едва ли не вместо приветствия, поинтересовался у Магомедыча — когда пойдем к старику Абдулло. Оказалось, что никогда, старик не изъявил желания повторно встречаться с Ахметом, вот так.

— Он тебе принес тут хуйню какую-то. Сказал, что заберешь, когда уходить будешь.

— Не сказал мне ничё?

— Сказал. Тоже, когда домой пойдешь, тогда скажу.

— У, ептыть, конспирация, смотри-ка… — раздраженно дернулся про себя Ахмет, но ничего не поделаешь, пришлось до дна исчерпать хозяйственную повестку дня, пообедать, не проявляя и тени нетерпения, побеседовать на ритуальные темы цен, оперативной обстановки, погоды…

Наконец, программа визита подошла к завершению. Ахмет с Кирюхой вышли из тепла на скрипящий под жесткими порывами ноябрьского ветра двор. По мерзлой земле несло снежную крупу, вдоль забора уже белела полоска сухого снега. Вылетевшие сгоряча без бушлатов, Магомедычевы помогальники ежились, но оставались на крыльце, одинаково положив стремительно остывающие стволы на сгиб локтя.

Магомедыч оттянул Ахмета от Кирюхи, сунул сверток.

— Значит, так. Абдулло сказал, передай, чтоб на каждый базарчик ты отнес по одной, понял? Положь где у торжка главное место, а то, что там лежит — забери, Кирюхин базар отнеси, спрячь там. Главное место, так и сказал. Что за главное место, не спрашивай, я не знаю, он говорил, ты сам должен знать. Дальше слушай. На тот день, когда торговать приходят, там будь. Смотри, кому от того, что базарчика нет, больше всех хуево стало. Этот последний на базаре останется, когда все уйдут. Вот последнему, кому хуево, дай жить, тогда всё сделается, и ты сам будешь жить, не повредит тебе это всё. Вот, всё. А! Он сказал, если ты два-три дня не будешь с бабой спать, жрать и курить, то с первого раза всё сделается.

По дороге домой Ахмет, как мог, обсказал Кирюхе расклад, не вдаваясь в подробности технологии.

— Вот, твои будут. Базар твой? Значит, ты и кормить будешь.

— Ты и в самом деле в эти… деревенские сказки веришь?

— Да как сказать. Иногда верю больше, чем… хер знает, с чем сравнить… ну, что вот завтра солнце встанет. Нет, даже не то что завтра, а вот, встало уже. А иногда сам себе удивляюсь — типа, совсем я, что ли, ку-ку?

— А чаще?

— Чаще, реже, какая разница. Вот про этот конкретно случай — даже не верю, а знаю. Сладится всё.

— Не, во сука чурки дают. Не успела советская власть пропасть, как всё по новой понеслось — бабки, дедки, шу-шу, присушу… Мракобесие, бля, развели. Парткома, бля, на вас нет! — соскочил с неудобной, мутящей душу темы Жирик.

— Ага. И соцсоревнования, — поддержал хохмяной тон Ахмет. — Вахты ещё. Предсъездовской. С этими, помнишь? Встречными, мать их, обязательствами!