Маркиз де Сад

Альмера Доктор

Раскаивался ли он? Возможно. Во всяком случае, у него уже не было этих ужасных приступов гнева, которые заставляли трепетать г. Кульмье. Можно сказать, что страх и близость смерти вдохнули в него новую душу.

3 декабря 1814 года один из служащих больницы Шарантон писал главному директору государственной полиции Беньо:

«Вчера

вечером в 10 часов в королевской больнице Шарантон умер маркиз де Сад…

Его здоровье уже заметно пошатнулось в течение некоторого времени, но он был на ногах за два дня до своей кончины. Смерть его была внезапная, от быстрого заражения крови.

При этом присутствовал его сын Арман де Сад, а потому, я думаю, нет необходимости, согласно гражданскому закону, опечатывать имущество. Что же касается принятия мер охраны общественного порядка, Ваше превосходительство, решите, нужно ли принять какие-либо предосторожности и удостойте меня своими приказаниями, я настолько уверен в честности г. де Сада-сына, что, думаю, он сам уничтожит опасные бумаги, если они есть у отца…».

Маркиз де Сад умер семидесяти пяти лет после непродолжительной болезни, которую доктор Рамон, лечивший его в последние дни, определил как засорение (!) легких в форме астмы.

Он оставил завещание, которое не менее оригинально, чем все остальные его произведения.

В последнем пункте он излагает порядок своих похорон:

«Я запрещаю, чтобы мое тело было под каким бы то ни было предлогом вскрыто. Я настойчиво желаю, чтобы оно хранилось сорок восемь часов в той комнате, где я умру, помещенное в деревянный гроб, который не должны забивать гвоздями ранее сорока восьми часов. В этот промежуток времени пусть пошлют к г. Ленорману, торговцу лесом в Версале, на бульваре Эгалитэ, и попросят его приехать самого вместе с телегой, взять мое тело и перевезти в лес моего имения Мальмэзон около Эпренова, где я хочу быть зарытым без всяких

торжеств в первой просеке, которая находится направо в этом лесу, если идти от старого замка по большой аллее, разделяющей этот лес. Мою могилу в этой просеке выроет фермер Мальмэзона под наблюдением г. Ленормана, который не покинет моего тела до тех пор, пока оно не будет зарыто в этой могиле; он может взять с собой тех из моих родных и друзей, которые пожелают запросто выразить мне это последнее доказательство внимания. Когда могилка будет зарыта, на ней должны быть посеяны желуди, так чтобы в конце концов эта просека, покрытая кустарниками, осталась такой же, какой она была, и следы моей могилы совершенно исчезли бы под общей поверхностью почвы. Я льщу себя надеждой также, что и имя мое изгладится из памяти людей».

Тот, кто мог написать эту ужасную, горькую страницу, кто мог пожелать исчезнуть весь — и телом, и духом — в забвении и в роковом «ничто», несомненно, с какой бы точки зрения его ни судить, не был обыкновенным человеком.

Его семейство или не обратило внимания на его последние распоряжения, или же встретило неодолимые препятствия к их исполнению.

Этот человек, который носил одно из великих имен Франции, был похоронен, как хоронят казненных преступников.

Через несколько дней, несмотря на просьбы семейства, разрыли могилу и вскрыли труп.

«Это было сделано, — говорит Викторьен Сарду, — ночью, тайно, тремя людьми… так что я не мог допросить маркиза, по примеру Гамиета…»

Счастливее, чем Викторьен Сарду, был Жюль Жанэн. Он утверждает — впрочем, у него было очень богатое воображение, — что видел череп маркиза собственными глазами. Один френолог, не зная, кому он принадлежит, очень внимательно рассмотрел его и открыл в нем шишки платонической любви и материнской нежности…