Марк Агриппа
Шрифт:
В разговор влезла Октавия, её, как всегда интересовали весьма неожиданные подробности.
— Ты нарисуешь на них свой портрет, Гай Меценат?
Про меценатки тот ляпнул в запале. Он огрызнулся.
— Могу твой. Пусть будут октавианки, это не важно.
— Это очень важно, Гай Меценат. Жаль, что ты этого не понимаешь. На деньгах печатали портреты великих вождей, а ты бабник и пьяница. Был. Совсем недавно. Там должен быть портрет Агриппы. Пусть будут агриппинки.
Итог спорам подвёл, как всегда мудрый Агриппа.
— Пусть будут просто деньги.
Деньги приняли, не могли не принять. На форуме поставили меняльную лавку, а подконтрольные Меценату торговцы выставили цены в богах, именно так стали именоваться деньги в народе. Сначала монеты обменивали перед самой покупкой, и только необходимую сумму, но Гай Меценат стал поднимать обменный курс, по пол процента в неделю. Народ это заметил, богов начали запасать впрок. Сначала самые экономически активные, они первые новинку оценили, многие уже даже на курсе успели заработать. Через месяц марсами принимали в лупанариях, а через три, к Агриппе пришёл Пилат.
— …серебро обесценивается, ребята ворчат.
Вот такие дела, брат Пилат, думал Агриппа. Четвёртый Македонский требует бумажки вместо денег, сам требует, настаивает. Говорить он этого не стал.
— Вы будете получать в богах. Скажи ребятам, чтобы держали язык за зубами.
Ребята могила. Через месяц к Тиберию пришёл легат Шестого Победоносного с вопросом, почему эти неумехи из Четвёртого Македонского получают, в пересчёте на серебро, чуть ли не вдвое больше, чем его Орлы? Тиберий примчался требовать объяснений. Агриппа схватился за голову.
— …это натуральная афера, Тиберий. Я надеялся, что она тут и заглохнет.
Тиберий смотрел на те же вещи совсем под другим углом.
— По моему, это прекрасные новости, Агриппа. Так, я могу обещать своим орлам?
Он мечтательно хмыкнул, и словно попробовал слово на вкус.
— Меценатки.
Прибывших с посольством восточных учителей, Фраат, по совету Друза, отправил Марку Агриппе, пристроив в обоз Гая Мецената попутными пассажирами. Сам же отправился, с пакетом Принцепса, в восточную армию Великого Рима. Ждали его уже в Антиохии, с иудеями было покончено. Приняли Фраата ласково, вскрыли пакеты.
— Значит, ты теперь царь.
Павел Фабий Максим задумчиво посмотрел на Фраата. Тот вздрогнул.
— Это пока тайна, Проконсул. Прошу тебя.
Максим отмахнулся.
— Не от Вара. Говори свободно. Допустим, занять Междуречье у меня сил хватает. Но чем я смогу помочь тебе? В пустынях легионы не воюют.
— В этом нет нужды, Проконсул. В случае вашей поддержки, меня, после смерти отца, признает вся про-римская партия, а это большая сила. Наймём аравийских вождей. Нам нужно хорошее снабжение, в этом случае недостатка в наёмниках не будет.
— Допустим и это. Когда умрёт твой отец?
Проконсул Рима вопросительно взглянул на Фраата, но тот не знал, в глазах застыло недоумение. Рассеял его Вар, читавший свой пакет.
— Этой зимой. Его отравит скрытый иудейский фанатик.
Поймав недоумённые взгляды он потряс
— Мы должны быть готовыми. Пока я не представляю себе, как мы доставим на Тибр артиллерию.
Децим Пилат и Гай Меценат породнились, обручив детей. Таким образом, Понтиец официально стал членом Партии. Именно такой способ её комплектования выбрал Агриппа. Германик, тогда ещё бывший Тиберием Младшим, не возражал, Агриппе видней.
— Ценз эдила тебе зачтут, всё-таки легатом был. На следующий год выставим тебя на трибуна, а потом и на консула.
Пилат сидел с кислой миной, вершиной его честолюбия, с детства, была должность примипила-центуриона. Он, и Консул Рима? Все смеяться будут. Но перечить Агриппе он не посмел. И правильно. Агриппа знал, что эти гордые сенаторы, буквально через каких-то полсотни лет, и коня смогли бы признать коллегой, если их об этом правильно попросить. Опускаться до такого, он не собирался, но знание использовать был обязан. В конце концов, он, этих сенаторов, от позора спасает, совесть его была чиста. Понтиец не конь.
— А после твоего консульства, мы обручим наших детей. Твоего сына Понтия, и мою младшую дочь Октавию Агриппину. Ты согласен?
Децим Пилат был согласен. Он был потрясён и шокирован, породниться с Легатом, так он всегда называл Агриппу наедине, он даже не мечтал. Непроизвольно у него выкатилась слезинка.
— Спасибо, Легат. Не знаю, смогу ли тебе отслужить такую честь.
— Сможешь, Понтиец. Ты её уже отслужил. Но на покой я тебя отпустить не могу. Считай, это приказ.
Пилат плавным движением перетёк в стойку смирно, и отдал честь своему командиру.
— Моя жизнь принадлежит тебе, Легат.
Агриппа был расстроган, но эти восторженные нежности сразу пресёк.
— Твоя жизнь принадлежит Риму, Децим Пилат Понтиец. Надеюсь, ты не забыл присягу?
— Рассказывай, вижу же, глаза горят.
Отпустив Понтийца, Агриппа перешёл в большой таблиний, где разбирал свежую почту его добровольный секретарь. Глаза у Германика и правда горели.
— Всё нашли. И проход в Белое море, и селитру на Каме, и гору Магнитную. Хорошо эта экспедиция отработала, надо бы наградить.
Агриппа кивнул. Наградим, не вопрос. Вожделенными меценатками. Даже не ловко как-то, обесценивается сам смысл награды.
— Гай Меценат разберётся. Он лучше их нужды понимает, придумает, чем можно достойно наградить.
— Ещё от отца письмо. В Парфии зимой царь умрёт. С новым он всё уже согласовал, мы занимаем Междуречье. До самого Персидского залива. На сто лет раньше, чем было тогда.
Германик внимательно наблюдал за реакцией своего воспитателя, но у того не жилки не дрогнуло.