Мария
Шрифт:
– Да я говорила Браулио, чтобы он сказал вам; отец думал, так будет лучше.
– Вы и представить себе не можете, как я благодарен. Тем более что надеюсь впоследствии стать и вашим кумом.
Браулио с невыразимой нежностью посмотрел на свою невесту, а она, застыдившись, выбежала из комнаты готовить завтрак и увела с собой Лусию.
Теперь меня принимали в доме Хосе уже по-иному: я стал как бы членом семьи. На столе не было никакой праздничной посуды, за исключением одного всегда предназначенного для меня прибора, и я получил свою порцию фасоли, маисовой каши, молока и шоколада из рук сеньоры Луисы,
Много лет спустя, проезжая через горы, мимо родных мест Хосе, я увидел, как на закате возвращались веселые земледельцы в дом, где так ласково привечали меня в былые времена; помолясь богу вслед за почтенным отцом семейства, они поджидали у очага, пока постаревшая добрая мать раздаст им ужин; каждая супружеская пара ела из общей тарелки; малыши прыгали на коленях у родителей. Но я отвел глаза от отого зрелища патриархальной жизни, напомнившего мне последние счастливые дни моей юности…
Завтрак оказался, как всегда, превосходен, но по застольному разговору ясно было, что Браулио и Хосе уже не терпелось начать охоту.
В десять часов все были готовы; Лукас взвалил на плечо корзину с едой, которую приготовила нам Луиса; Хосе, бегая взад и вперед, набил свою сумку из меха нутрии пыжами и собранными в последнюю минуту мелочами, и мы двинулись в путь.
Охотников было пятеро: мулат Тибурсио – пеон, работавший на ферме, Лукас – арендатор из соседнего поместья, Хосе, Браулио и я. Все вооружены ружьями. У первых двух ружья были, по их словам, отменные. Хосе и Браулио, кроме того, несли с собой острые копья.
В доме не осталось ни одного стоящего пса. Все были взяты на свору попарно, и экспедиция наша выглядела внушительно. Собаки радостно визжали; даже любимец кухарки Марты Голубок – гроза домашних кроликов – подставлял шею, надеясь, что и его зачислят в охотники. Но Хосе отогнал его пинком, обозвав не очень лестными словами.
Луиса и девочки волновались, особенно Трансито, – она знала, что ее жениху предстоят самые опасные испытания, ведь он был лучшим охотником.
Узкой, едва заметной тропой мы начали спускаться по северному берегу реки. Ее извилистое русло, – если можно так назвать глубокое лесистое ущелье среди утесов, на вершине которых, словно на плоской крыше, росли разлапистые папоротники и опутанный цветущими вьюнками тростник, – кое-где было загромождено обломками скал, а между ними причудливыми каскадами прорывались бурлящие, пенистые потоки.
Мы пропіли не более полулиги, когда Хосе, остановясь в устье глубокого пересохшего русла, зажатого между крутыми склонами, нагнулся над валявшимися на песке полуобглоданными костями: это были кости ягненка, унесенного хищником день назад. Следом за Браулио мы с Хосе вступили в овраг. Вскоре появились следы. После недолгого подъема Браулио замер на месте и, не глядя на нас, сделал знак остановиться. Он прислушался к шуму сельвы, вдохнул воздух всей грудью, оглядел высокий свод, образованный над нами сенью кедров, смоковниц и хлебных деревьев, и двинулся дальше неслышным медленным шагом. Через некоторое время он снова остановился. Осмотревшись вокруг и еще раз приглядевшись к следам, он указал на исцарапанный ствол дерева, поднимавшегося из глубины оврага,
– Вот здесь он прошел. Видать, сыт и отлично знает все ходы и выходы.
Варах в двадцати от нас овраг упирался в каменную скалу. По образовавшейся у ее подножия впадине можно было понять, что сюда во время дождей стекают по склону потоки воды.
Против моего ожидания, мы вернулись к реке и продолжили путь вдоль ее ложа.
Вскоре Браулио снова обнаружил следы ягуара на песке – на этот раз они вели прямо к берегу.
Теперь нам надо было удостовериться, перешел ли вверь в этом месте реку, или же, что было более вероятно, ему помешало мощное, разбушевавшееся течение и он по-прежнему шел вдоль берега по нашей стороне.
Браулио, забросив ружье за спину, пустился вброд через стремнину; к поясу он привязал веревку, а Хосе крепко держал другой ее конец, чтобы при каком-нибудь неловком движении парня не снесло в ближний водопад.
Стояла мертвая тишина, мы успокаивали собак, стараясь удержать их от легкого нетерпеливого повизгивания.
– Тут следов нет, – сказал Браулио, осмотрев прибрежный песок и заросли кустарника.
Взобравшись на вершину небольшой скалы, он повернулся лицом к нам, жестом приказав не двигаться с места, снял ружье и упер его в плечо, словно собирался стрелять в цепь скал, оставшуюся у нас за спиной. Спокойный и невозмутимый, он слегка наклонился вперед и нажал курок. Раздался выстрел.
– Там! – крикнул он, показывая на поросшую деревьями вершину у нас над головой.
Спускаясь прыжками к реке, Браулио крикнул:
– Крепче держать веревку! Собак – вверх!
Собаки словно все поняли: едва мы спустили их со своры, как они исчезли справа от нас в зарослях тростника. Хосе тем временем помогал Браулио перебраться через реку.
– Спокойно! – снова крикнул Браулио, выйдя на берег; торопливо заряжая ружье, он бросил мне:
– Вы будете здесь, хозяин!
Собаки преследовали добычу по пятам; зверю, видимо, нелегко было ускользнуть: лай все время доносился из одного и того же места на склоне.
Браулио взял из рук Хосе копье и сказал нам обоим:
– Один – внизу, другой – вверху, стерегите этот проход, ягуар вернется по своему следу, если только ему удастся уйти. Тибурсио с вами, – добавил он. Затем обратился к Лукасу: – Мы вдвоем обогнем утес по верху.
Твердой рукой Браулио забил снаряд в ствол ружья и сказал с обычной своей доброй улыбкой:
– Это просто котенок, да к тому же и ранен.
Выслушав последние слова, мы разошлись по местам.
Хосе, Тибурсио и я поднялись на удобную для наблюдения скалу. Тибурсио то и дело проверял запал своего ружья. Хосе напряженно вглядывался в даль. Отсюда нам было хорошо видно все, что делалось на утесе, и мы могли внимательно следить за указанным нам проходом: к счастью, могучие деревья на склоне росли редко.
Из шести собак две уже вышли из боя; одна лежала растерзанная у ног зверя, другая, с разорванным боком, приползла к нам и, жалобно повизгивая, издыхала подле камня, на котором мы стояли.