Мария Валевская
Шрифт:
«Сердце мое колотилось от страха. Он был всего лишь в нескольких шагах от меня. Не спускал с меня глаз.
Я вся дрожала. Дамы, мои соседки, подталкивали меня локтями, желая мне подсказать, что я должна встать, чтобы выслушать его слова. С опущенными глазами, я услышала обращенную ко мне фразу.
– Белое на белом плохо выглядит.
А потом совсем тихо:
– Не на такой прием я рассчитывал после… ожидания…
Я стояла неподвижно, как статуя, не отвечая и не поднимая глаз. С минуту он внимательно смотрел на меня и пошел дальше. Вскоре он покинул бал,
(…)
– Что он вам сказал?
Мои объяснения вызвали у всех удивленный смех.
– Что он сказал мадам В.?
– О! – воскликнули две мои соседки. – Он вежливо сказал, что белое на белом плохо выглядит. Остального мы не слышали, за исключением: «после ожидания…»
(Массон: Сразу же после возвращения домой Юлия, горничная, подала ей таинственное письмо со словами: «жду ответа…»
«Я видел только Вас. Восхищался только Вами. Жажду только Вас. Быстрый ответ может успокоить нетерпеливый жар.
Н.»)
«Стиль этот возмутил меня, я небрежно бросила письмо на пол, я была в каком-то окаменении.
– Прошу прощения, а вы знаете, кто ждет на улице?
Это…
– Тем хуже, Юлия, ступай и скажи, что ответа не будет, пусть не ждет никакого ответа.
(…)
Наполеон был в моих глазах гигантской фигурой, гением, надеждой народа. Я призывала его, обожала издалека, но боялась приблизиться к нему».
(Массон: Едва она открыла глаза после утреннего пробуждения, как увидела подходящую с новым письмом Юлию. Она даже не вскрыла его, а присоединила к первому. Оба вложила в конверт. Не надписав адреса и не запечатывая, велела отдать доставившему.
Двери не закрывались все утро… Граф вошел оказать давление, чтобы она была на приеме. Пришли выдающиеся люди того времени и гофмаршал Дюрок. (…)
Задетая небрежным и неуместным тоном первого письма, возмущенная, что ее чувства были так дурно поняты… она решила не принимать участия в обеде, о котором думала с трепетом.)
«Но могла ли я сделать, что хотела, одна против всех?»
(Массон: Муж сказал строго:)
«Вы не можете отказать в полной поддержке нашему делу. Ваше присутствие обязательно, как сказал гофмаршал. Этого требует этикет двора. Без этого вы не можете находиться в обществе императора.
(…)
– Все должно отступить, сударыня, перед обстоятельствами столь великими, столь важными для всего народа.
Надеюсь, головная боль пройдет до обеда, от которого вы, как настоящая полька, не можете отговориться.
(…)
– Все это не нравится мне Я не хочу выглядеть в глазах света ревнивым старцем. Вы делаете меня таким.
А я считаю необходимым, чтобы моя жена занимала надлежащее ей место.
(…)
– Пусть будет по-вашему!
(…)
Я не люблю его. Так чего же я должна бояться?»
(Массон:
«– Вас ждут, – сказал он. – Вы затмите всех собравшихся там красавиц. Прошу меня не забывать. Я первый, кто публично возгласил вашу победу».
(Массон: Мадам К. ждала ее с распростертыми объятьями).
«– Входите же, я страшно боялась, что вы не приедете. Надеюсь, что одержанная победа вернет вам здоровье».
(Массон: Вошел император. Приблизился к кругу собравшихся (…) Но когда подошел к мадам Валевской и услышал ее имя.)
«Я услышала сухой вопрос:
– Я думал, вы недомогаете. Вы уже чувствуете себя лучше?
Я осмелилась взглянуть на императора. Он заметил это, как признался потом, и счел это одобрением его деликатности».
(Массон: В течение обеда…)
«Я встречалась с его взглядом, потому что он наблюдал за мной постоянно. Это составляло резкий контраст с серьезным разговором, в котором он принимал участие».
(Массон: Маршал (…) Дюрок разговаривал с нею вполголоса, все по поручению своего повелителя.)
«…с которым как будто объяснялся многозначительными взглядами.
– Успех зависит, возможно, только от вас. Требуйте – и получите, а пока что вы отвергаете.
Во время этого диалога мой высокий визави все время делал вид, что принимает участие в общей беседе, не упуская нити нашего разговора. Я видела знаки, сходные с языком глухонемых, как будто диктующие слова, передаваемые мне Дюроком.
На один из знаков императорской руки, которую он приложил к левому лацкану своего мундира, «телеграф»
пришел в замешательство. Несколько секунд он колебался, а потом, как будто уверясь, что понял смысл жеста, сказал:
– Да, а букет? Что вы с ним сделали?
– Он слишком мне дорог, чтобы я могла дать ему засохнуть или потерять хоть один листочек. Он будет наследием, которое я передам своему сыну.
– О, сударыне стоит только повелеть, и ей предложат в подарок нечто более достойное ее.
– Он любит только цветы, – покраснев, поторопилась я с ответом довольно громко, чтобы отвергнуть намек, который меня возмутил.
Маршал взглянул на меня с удивлением.
– Ну что ж. – сказал он после минутного колебания, – будем собирать плоды на вашей земле и подносить их вам.
– Если так будет. Ах, господин маршал!.. Вот букет, который всем нам нужен.
Таким образом прошел весь обед.
Общество перешло в салоны. Его императорское величество воспользовался замешательством, чтобы приблизиться ко мне. Во взгляде его, который он хотел сделать проницательным, я видела блеск огня; его нельзя было выдержать, не отведя своих глаз. Такое впечатление произвел он на меня. Затем, беря меня за руку и пожимая ее изо всех сил, он сказал совсем тихо: