Маринисты
Шрифт:
– Почему вы не спрашиваете, как это произошло?
– Я это знаю. Она утонула. Ее больше нет. И для меня уже ничего не имеет значения.
Я почувствовал, как мои колени набухают от боли. Но все сильнее и сильнее погружал в них ногти. Мне становилось легче от физической боли.
Он остановился в дверях. И все-таки не выдержал. И обернулся.
– Хотя, может быть, – он пожал своими широкими плечами. – Это судьба. Если бы немой мог кричать…
Я невольно вскочил с места.
– Слон?
Он кивнул.
– Вы
– При чем тут Слон? – почти выкрикнул я.
– Он тогда был у моря, – монотонно продолжал мой непрошенный гость. – И когда начался сильный шторм… Он видел ее… Она уже захлебывалась водой. И если бы он умел кричать… Ведь спасатели были совсем рядом. Но он кричать не умел. Он бросился за помощью. Но было уже поздно…
– Слон, – пробормотал я. – Странно. Слон. Он ее так любил…
– Я знаю. Ему очень больно. Мне кажется, если бы он умел кричать, он сейчас бы кричал от боли.
– Я ее тоже очень любил, – я поморщился и стал внимательно рассматривать свои колени. – И очень люблю. Но не кричу.
– Вы – совсем другое, – и он распахнул дверь. – Жаль, что вы так ничего и не можете мне рассказать. Кстати, моя фамилия Голованов. Если что вспомните, – и он протянул мне визитную карточку. – Но в отделе меня зовут просто Голова, – и он приподнял свою шляпу. И я удивленно взметнул брови. У него действительно, была огромная голова, так не соответствовавшая низкой квадратной фигуре.
Я не знаю почему вспомнил этот разговор, случившийся четыре года назад в моей квартире. И тогда я верил в случайное происшествие. Да и как я мог не верить?
Был шторм. Был свидетель. Была Марина, задыхающаяся от воды. Как я мог не поверить? Но только теперь, спустя четыре года, мне вдруг показалось, что Голова ни на секунду не поверил в несчастный случай. Но факты перевесили его интуицию. Итак, Голова. Я все равно ничего не был в силах решить сам. Мой мозг набух от неясных мыслей. И мне нужна была помощь. Я стал лихорадочно рыться в бумагах. Прекрасно? Прекрасно, что я все-таки сохранил визитную карточку, несмотря на свое безответственное отношение ко всяким бумагам. Итак, Голова. Прошло целых четыре года. И я бы вовсе не удивился, если бы мне сказали, что он уже здесь не работает, что он уехал куда-то или умер, в конце концов! Напротив, возможно, я бы даже облегченно вздохнул, бессильно опустив руки и решив, что одному мне не в силах разобраться в этой загадочной истории. И каково было мое удивление, когда он, сам, собственной персоной поднял трубку. И пробубнил своим монотонным, скучающим голосом:
– Голованов у телефона.
– А я думал, что вы уже умерли, – не выдержал я и улыбнулся.
– И не собираюсь, – ответил он мне тем же тоном. – Скорее это произошло бы с вами.
– Вы меня узнали? – удивился я. Это было невероятно.
– У меня прекрасная память на голоса. Я могут забывать лица, забывать фамилии, но голос забыть – это выше моих возможностей. Я
– Но нет ничего проще, как подделать голос, – усмехнулся я.
– Но я, надеюсь, что имею честь говорить именно с вами. Художник, у которого четыре года назад случайно погибла возлюбленная.
Слово «случайно» было уж как-то слишком выделено. Но, возможно, мне показалось.
– У вас запоминающая фамилия. Но я, увы…
– Тимофеев, – перебил я его. И не знаю почему, но добавил. – Друзья меня зовут просто Тимом.
– У вас ко мне дело?
– Поверьте, я звоню не для того, чтобы удостовериться, что вы еще живы.
Мы сидели с ним в грязной полутемной пивное и тянули из огромных кружек мутное теплое пиво. И Голова недовольно морщился после каждого выпитого глотка, внимательно бегая глазами по строчкам письма.
– Сволочи! Травят, чем могут, – бубнил он не отрывая взгляда от письма.
– А ты не пей, – я пожал плечами. Я пил любое пиво.
Наконец он оторвал взгляд от письма, аккуратно сложил его и положил в кожаный бумажник, наглухо застегнув замок. И стал еще более отчаянно ругать забегаловку и пиво.
– Чтоб они все подохли от этого пива! Это ты меня затащил в эту дыру! Я понимаю, для вас, бездельников, лучшего места и не придумать. Нахлебаются всякой гадости, а потом можно вдохновенно творить.
Я безропотно с ним соглашался. Мне нравился он. Этот маленький крепкий человек с большой головой и квадратным подбородком. Он не казался смешным. Напротив, в нем было много обаяния, много мужественности и много силы. И я ненароком замечал, что забегалавочные красавицы заглядываются именно на него. Несмотря на мой высокий рост, правильные черты лица.
Наконец, когда Голова успокоился, до конца прочитав свой высокопарный монолог о пиве, о вреде общепита и о крайнем неуюте пивных забегаловок, я спросил:
– Ну, и что ты, наконец, скажешь?
Он наконец сказал:
– Я сразу же не поверил в ее случайную смерть. Но факты перевесили мою глубокую интуицию.
– Почему ты не поверил? – и я пристально на него посмотрел.
– Слишком она была… Ну, как бы тебе сказать, Тим. Слишком таинственна. Этот замкнутый образ жизни, это непонятное прошлое…
– Эти загадочные черты лица, – с грустью продолжил я за него уже заплетающимся языком. – И далеко не красавица. И в то же время столько притягательной силы, от которой можно сойти с ума. Я не раз сходил с ней с ума, Голова.
– Это вы, художники можете говорить красиво, – он махнул рукой. И покачнулся на стуле.
– Мы, художники, можем вообще не говорить. А вот твой монолог о пиве, общепите и забегаловке мне понравился. Берет за душу.
– Спасибо, старик? – и он протянул мне руку. И я крепко ее пожал в ответ.