Марина Попова
Шрифт:
Открыли мне сразу. Очень даже живые и узнаваемые тетя Зоя, и Верка — старшая сестра, и бородатый, отчего мало узнаваемый Лесь. Еще мелькала за спинами незнакомая старушка, оказавшаяся впоследствии соседкой, которую мне почему-то полагалось помнить.
Мы столпились в прихожей. Оттого, что говорили все сразу, и от переполнявших меня чувств я не разбирала слова. И тут Верка, по-прежнему красивая тревожной красотой, выдающей в ней не совсем здорового человека, звучно закричала, и это были первые слова, которые я разобрала:
— Чита, какая ты стала красивая! А одета-то как!
Читой дразнили ее в детстве, и это совсем забытое имя неожиданно расставило все по своим местам. Кличку придумала вредная Верка, чем попортила ей много крови. Во время ссор Лесь, прищуривая зеленые в темных точечках глаза и неприятно растягивая звуки, с какой-то даже оттяжкой произносил "Ч-ч-и-и-и-та!"
Она чувствовала себя очень несчастной особенно оттого, что не могла придумать достойный и уничижительный ответ. Выручила няня. Она предложила называть обидчика Тарзаном. Как раз в кино шел этот трофейный фильм.
С тех пор об их нечастых ссорах знал весь двор:
— Чи-и-т-а-а!
— Тарз-а-а-н! — переругивались они, и дразнилки, как теннисные мячики, прыгали с балкона на балкон, эхом отзываясь в колодце двора.
Из передней мы переместились в большую комнату. Когда-то эта комната с хрусталем и коврами, которые дядя Паша, Леськин папа, навез из Германии, казалась неимоверно богатой и вызывала завистливое восхищение соседей. Все осталось, как было, только прибавилось несколько спальных мест, отчего комната стала напоминать пятизвездочную ночлежку.
Наверное, что-то отразилось на моем лице, так как Верка, цепко следившая за мной, вдруг запричитала, как деревенская бабка:
— Живем, как плебеи?! Да? Как плебеи живем?
Тетя Зоя на нее цыкнула.
Что Верка имела в виду? Следы обнищания?
Но я увидела совсем другое. Минувшее оставалось совершенно живым! Несмотря на смену эпох, исчезновение большой страны, прошедшие годы, известность моего друга — ничего не изменилось в этом доме. Знакомое, неподвластное времени пространство преданно ожидало моего возвращения. Даже гипсовый слон-копилка с задранным хоботом остался на старом месте на пианино. Жив курилка! Как устоял ты, дружок?
Слон этот служил нам верой и правдой. Под заглушающие звуки этюдов Черни в исполнении музыкального Леськи, я вытряхивала мелочь из нутра копилки. Собрав нужную сумму, мы уматывали в кино или объедались мороженым.
Получалось, что жизнь меня хороводила, дурачила, чтобы наконец стряхнуть сюда, в центр, как я стала подозревать, самого на земле уютного пространства.
На двери комнаты несовременно висели бархатные портьеры, и мне представилось, что время — это пыльный занавес из потертого бархата и драной парчи, внезапно приоткрывший крошечную сцену, на которой топтались мы — состарившиеся дети Чита и Тарзан — статисты, которым не на что надеяться. Судьба никогда не подаст знака. "Следующий, —
Продается квартира
Прошло семь месяцев после моего возвращения в Бостон. Я была занята своей жизнью, когда внезапно ощутила беспокойство от незавершенности визита: казалось, что чего-то я недоделала, недосмотрела, недопоняла…
Пока я выясняла отношения с прошлым, в Америке начали уходить мои друзья — мое поколение. Я растерянно стояла посреди этого поля болезней и смертей, а друзья валились один за другим. Еще немного, и очередь дойдет до нас.
— Чита, тебе, кажется, кто-то что-то обещал? — временами издевался внутренний голос.
Однажды ранней весной, почти на ощупь, вела я машину по мокрому хайвею. Дождь разбивался о переднее стекло, превращаясь в бегущую горизонтальную строку. Это напоминало Леськин телевизор с толстой линзой (у нас такой роскоши не было), где через графические помехи на экране пробивался голос Клавдии Шульженко: "…как это, как это я не права, я и не думала злиться. Ах, как кружится голова, как голова кружится…".
В машине в чувственном джазовом дуэте обволакивающий голос Луи Армстронга выяснял отношения с Эллой Фицджеральд. На миг длинный свет встречной машины ослепил меня, взметнув в памяти прошлое лето, кухню моего друга, где мы пили за встречу, закусывая салатом оливье, который весь мир называет русским. Нежно и пьяно узнавали мы друг друга, целовались и снова испытывали эффект близнецов…
До меня донеслись голоса тети Зои, Верки и непонятно зачем приглашенной соседки. Они что-то живо обсуждали, поглядывая на нас. Я не могла разобрать слов, да и ни к чему мне было.
Свет фар, ослепив, разбудил сознание, и я вдруг "услышала" слова соседки:
— …я ее мать хорошо помню. Очень красивая женщина. Отец тоже был похож на итальянского артиста. После развода они разменялись и съехали. Их квартира сейчас продается…
Стоп! Вот оно что! Вот для чего нужна была соседка! Теперь я знала, что делать!
Поставив машину в гараж, я пошла в кабинет дожидаться, пока в Городе наступит утро. Я шарила по Интернету в поисках риэлторского агентства поблизости от каштановой аллеи. В два часа ночи по нашему времени я дозвонилась. Агентша подтвердила, что квартира по этому адресу продается!
Беда заключалась в том, что номера квартиры я не помнила. По Интернету мы подписали контракт, и я, чтобы лишний раз убедиться, что это та самая квартира, отправила ее проверять наличие некоего бессмысленного, но памятного мне куба под потолком. Я позвонила Леське, но у него никто не отвечал.
По второй линии пробивалась риэлторша — куб был найден!
Призма и куб
Я во всем подготовилась. Сходила на Байковое кладбище, где в сторожке назвала номер бабушкиной могилы. Мордатый дядька неожиданно тепло и как-то по-домашнему сказал, что проблем не будет; подзахоронить к ней под бочок место найдется.