Марид Одран
Шрифт:
— Я ничего такого не говорил, — сказал он.
— Ищи своего убийцу где-нибудь в другом месте, — с яростью сказал бен-Мусаид. — Посмотри на своего гостя, на этого неверного из города! Может, правду знают только он да Аллах!
Он отвернулся и, пройдя через лагерь, скрылся в шатре.
Я ждал, что скажет Хассанейн. Прошло несколько минут, а он все сидел с кислой миной на лице, словно съел что-то гнилое. Затем, когда мое терпение было на исходе, он тяжело вздохнул.
— Мы ничего не узнали, — печально сказал он. — Ровным счетом
Он медленно встал, я следом. Мы пошли туда, где Хиляль и бен-Турки копали могилу.
— Чуть поглубже, о замечательные, — сказал Хассанейн. — Когда выроете могилу, не опускайте туда бедную девочку.
— Но мы должны скорее похоронить ее, — сказал, подняв взгляд и прикрыв рукой глаза от солнца, бен-Турки. — Благородный Коран…
Хассанейн кивнул:
— Мы положим ее в могилу до заката, как предписывает Мудрое Слово Аллаха. Но не опускайте ее в могилу, пока я вам не скажу.
— Да, о шейх, — сказал Хиляль. Он посмотрел на бен-Турки. Тот лишь плечами пожал. Никто из нас не понимал, что у Хассанейна на уме.
— В Хадрамауте, в шейхстве, что находится на пятке Аравийского «сапожка», — сказал Хассанейн, — убийцу порой подвергают испытанию огнем. Конечно, все это предрассудки, и смысл испытания только в том, что в его силу верят.
Я увидел, что он ведет меня из лагеря к верблюжьему стаду. Мальчишки залезали на деревья гаф, что росли в узких долинах между дюнами. Они срезали верхушки деревьев, и верблюды с удовольствием жевали их.
Хассанейн продолжил свой рассказ о правосудии в Хадрамауте:
— Церемонию проводят утром, после молитвы. Руководитель испытания собирает вместе обвиняемого, свидетелей, семью жертвы и всех заинтересованных лиц. Раскаляет на огне нож. Когда он решает, что нож достаточно горяч, он заставляет обвиняемого открыть рот и высунуть язык. Сам он оборачивает руку кафией и прикладывает нож к языку обвиняемого сначала одной стороной, затем другой.
— И в чем заключается смысл испытания? — спросил я.
Хассанейн подошел к своей любимой верблюдице и потрепал ее по шее.
— Если человек невиновен, он может сплюнуть прямо сразу и на месте. Тем не менее руководитель дает ему пару часов. Затем язык обвиняемого внимательно рассматривают. Если он выглядит обожженным, обвиняемого признают виновным. Его казнят сразу же, если только семейство жертвы не согласится на разумную плату за кровь.
Если же признаков ожога нет или есть только небольшое обесцвечивание, то человека объявляют невиновным и отпускают на свободу.
Я не понимал, чего хочет шейх. Он положил свою верблюдицу и принялся ее седлать.
— А у Бани Салим разве нет такого обычая?
Хассанейн рассмеялся:
— Мы не так суеверны, как дикари Хадрамаута.
Я думал, что у Бани Салим хватает своих предрассудков, но решил, что не стоит говорить об этом вслух.
— Ты собираешься в путь? —
— Нет, — ответил Хассанейн.
Он положил верблюдице на спину пару набитых пальмовым волокном подушек, а поверх установил деревянное седло. Он крепко привязал седло над холкой, перед горбом. Затем положил подушку из пальмового волокна на деревянную раму седла, приладил ее позади горба и привязал веревкой. Эта подушка поднималась высоко над крупом и создавала что-то вроде неудобной спинки. Затем Хассанейн набросил на подушку одеяло, а поверх него тяжелую овчину. Все это он крепко привязал шерстяными веревками.
— Хорошо, — сказал он, отступив назад и осматривая свою работу. Он взял верблюдицу за повод, поднял ее и повел в лагерь.
— Ты знаешь, кто убийца, о шейх? — спросил я.
— Еще нет, но скоро узнаю, — ответил он. — Однажды в Салале я слышал рассказ одного человека о том, как ловят и наказывают преступников в других странах. — Он печально покачал головой. — Не думал, что нам когда-нибудь придется воспользоваться одним из этих способов.
— Ты собираешься использовать эту верблюдицу?
Он кивнул.
— Ты ведь знаешь, среди народов света не только арабы проницательны и умны. Иногда я думаю, что мы можем гордиться тем, что способны усваивать нечто полезное.
Он привел верблюдицу прямо к краю лагеря, где выбирались из ямы Хиляль и бен-Турки.
— Мне нужна помощь всех троих, — сказал шейх, снова укладывая верблюдицу. Он указал на закутанное тело Нуры.
— Ты хочешь посадить ее в седло? — спросил Хиляль.
— Да, — ответил Хассанейн.
Мы переглянулись, затем посмотрели на шейха, однако помогли ему поднять девушку. Несколькими веревками он привязал тело покрепче, так чтобы она не упала на землю, когда верблюд будет стоять. Я не понимал, что он собирается делать, но мне все это показалось чрезвычайно странным.
— Вставай, Ата Аллах, — пробормотал Хассанейн. Его верблюдицу звали Дар Аллаха. Он потянул ее, она недовольно заворчала, но медленно поднялась. Шейх потянул ее за узду и повел по широкому кругу, охватывая лагерь и все его шатры.
Мы с Хилялем и бен-Турки изумленно смотрели на него.
— Это что, обычай Бани Салим? — спросил я. — Труп возят, а родственники стоят на месте?
— Нет, — нахмурившись, сказал бен-Турки. — Я никогда раньше не видел, чтобы шейх делал такое. Может, он помешался из-за смерти племянницы?
— А что, у бедуинов часто убивают? — спросил я.
Молодые люди переглянулись и пожали плечами.
— Да наверное, как и везде, — сказал бен-Турки. — Одно племя нападает на другое, и тогда гибнут мужчины. За кровь надо мстить, и начинается вражда. Иногда вражда длится годами, десятилетиями, даже поколениями.
— Но убийство внутри племени случается редко, — сказал Хиляль. — Это противоестественно.
Хассанейн крикнул через плечо:
— Иди сюда, шейх Марид, иди со мной!