Марид Одран

Эффинджер Джордж Алек

Вокруг ничего не было. Жужжание было такое, что вертолет должен был бы висеть прямо у нас над головами, но голубое небо было пустым.

— Что это? — озадаченно спросил я.

— Это, о мудрый, знаменитые «поющие пески». Мало кому удается это услышать.

— Эти звуки издавал песок? Он же ревел, как двигатель!

— Говорят, эти звуки получаются, когда один слой песка скользит по другому, вот и все.

Я чувствовал себя полнейшим дураком из-за того, что всполошился из-за какого-то жужжания, которое издавала песчаная дюна. Однако Папа и не думал

смеяться надо мной, и я был ему за это благодарен. Я снова зарылся в песок и сказал себе, что не следует быть таким идиотом.

Около пяти мы вылезли из наших песчаных постелей и приготовились к ночным трудам. Мы помолились, выпили солоноватой воды и снова пошли на запад. После получаса ходьбы у меня возникла блестящая идея. Я вынул свои модики и вставил тот, который блокирует чувство жажды. И сразу же почувствовал прилив бодрости. Это была опасная иллюзия, поскольку тело мое теряло воду с прежней скоростью. И все же теперь я чувствовал, что могу идти дальше без воды, и отдал свою флягу Папе.

— Я не могу принять ее от тебя, племянник, — сказал он.

— Можете, о шейх, — сказал я. — Эта штучка не даст мне страдать от жажды ровно столько, сколько вам поможет продержаться эта фляга. Сами понимаете, если мы вскоре не найдем воду, мы умрем оба.

— Это верно, мой дорогой, но…

— Идемте дальше, дедушка, — ответил я.

Солнце садилось, и воздух начал остывать. Чуть позже мы остановились передохнуть и помолиться. Папа допил воду из одной фляги. Затем мы снова двинулись в путь.

Я начал чувствовать зверский голод и осознал, что, если не считать жалких фиников Байт Табити, последний раз я ел сорок восемь часов назад во дворце у эмира. Хорошо, что у меня был еще и модик, блокирующий чувство голода. Я вставил и его, и голодные колики в моем желудке утихли. Я понимал, что Папа, наверное, умирает с голоду, но с этим я поделать ничего не мог. Я выбросил из головы все мысли, кроме той, как пройти через всю Пустую четверть.

Раз, забравшись на гребень высокой дюны, я обернулся и посмотрел назад. В бледном свете луны мне показалось, что за дальней дюной поднимается облако пыли. Я взмолился, чтобы это не оказалось погоней. Я хотел было показать это Фридландер-Бею, но не смог снова обнаружить облака. Может быть, оно мне почудилось. Обширная пустыня — самое место для галлюцинаций.

После второго часа ходьбы нам пришлось отдохнуть. Искаженное лицо Папы осунулось. Он открыл вторую флягу и осушил ее. Больше воды у нас не было. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.

— Свидетельствую, что нет бога, кроме Бога, — тихо сказал Папа.

— И Мухаммед — пророк его, — добавил я. Мы встали и снова двинулись в путь.

Через некоторое время Папа упал на колени в приступе рвоты. Извергать ему было нечего, но спазмы были долгими и жестокими. Я надеялся, что он потерял не так много воды. Позывы к рвоте — первый признак сильного обезвоживания. Через несколько минут он слабо махнул рукой, показывая, что хочет идти дальше. С этого момента меня охватил страх, какого я в жизни не знал.

Теперь

у меня уже не оставалось иллюзий: мы не выживем, разве что нас спасет чудо.

Мускулы начала сводить судорога, и мне в третий раз пришлось воспользоваться модиками. Я вставил тот, что блокировал боль, осознавая, что, если я доживу до избавления, состояние мое будет кошмарным. Как говаривала моя приятельница Чирига: «Расплата — сука».

Около полуночи, после того как мы еще раз отдохнули, Папа начал спотыкаться. Я подошел к нему и тронул за плечо. Он повернулся, «о взгляд его плыл.

— Что, сын мой? — спросил он. Голос его был хриплым, а слова неразборчивы.

— Как вы себя чувствуете, о шейх?

— Чувствую… странно. Я уже не голоден, и это хорошо, но у меня дико болит голова. Перед глазами яркие точки, я едва вижу то, что передо мной. И неприятное покалывание в руках и ногах. Дурные симптомы.

— Да, о шейх.

Он поднял на меня взгляд. Впервые за все время, что я его знал, у него в глазах показалась неподдельная печаль.

— Больше я не хочу идти.

— Да, о шейх, — сказал я. — Я понесу вас.

Он хотел было сопротивляться, но ничего не вышло. Я извинился, поднял его и перекинул через плечо. Без модиков, которые подавляли неприятные сигналы тела, идущие в мозг, я его и пятидесяти ярдов не протащил бы. Я шел вперед с радостным, абсолютно ложным ощущением того, что мне хорошо. Я не хотел есть, я не хотел пить, у меня даже ничего не болело. У меня был еще один модик, который я мог использовать в том случае, если бы меня начал одолевать страх.

Немного спустя я осознал, что Папа что-то возбужденно шепчет. Вытащить нас из этой переделки должен был я. Я просто стиснул зубы и пошел. Мой модифицированный мозг был до смешного уверен в том, что я выберусь живым из самой страшной пустыни в мире.

Ночь минула. Я упорно брел по волнистым пескам, словно робот. И все это время мое тело страдало от того же обезвоживания, как то, что свалило с ног Папу, и яд усталости накапливался в моих мускулах.

За моей спиной вставало солнце, я ощутил, как мне начало припекать спину и затылок. Я брел все утро. Папа больше не издавал ни звука. Один раз, около восьми, мои руки и ноги не выдержали. Я уронил Папу на песок и тяжело упал рядом с ним. Позволил себе немного отдохнуть. Я понимал, что довел себя до предела. Я подумал, что, может быть, мне станет лучше, если я немного полежу.

Наверное, я потерял сознание, поскольку, когда я в следующий раз посмотрел на часы, миновало два часа. Я встал, поднял Папу и перекинул его через плечо. Затем прошел еще немного.

Я шел, покуда снова не упал. Это уже походило на систему, и вскоре я окончательно потерял счет времени. Солнце вставало, солнце уходило. Вставало, уходило. Я понятия не имел, сколько умудрился пройти. Смутно помню, что сидел на склоне огромной дюны, поглаживал руку Фридландер-Бея и плакал. Я сидел там долго, и вдруг мне показалось, что я слышу, будто кто-то зовет меня по имени. Я поднял Папу и пошел на голос, спотыкаясь.