Мари

Хаггард Генри Райдер

— Расскажи свою историю, — повторил я.

— Баас, тогда я с другими пошел привести лошадей, а наши отбились от табуна и заблудились. Я влез на дерево, что поискать их сверху. И тогда я услышал страшный шум и увидел, что зулусы убивают буров… Зная, что они скоро убьют и нас, я остался на том дереве, спрятавшись в гнезде аиста. Ну, а тут они пришли и пронзили ассегаями всех других тотти, и остановились под моим деревом, очищая свои копья и переводя дыхание, потому что один из моих собратьев заставил их хорошенько побегать. Но никто из них не заметил меня, хоть и я был прямо над ними. И я, совсем больной от страха, сидел тихонько в гнезде.

— Ну, вот, я сидел в том гнезде целый день, хоть солнце и пекло меня,

как мясо на вертеле, а когда наступила ночь, слез вниз и убежал, так как я знал, что нехорошо оставаться, чтобы искать вас, или кого-нибудь другого, когда вокруг тебя черные дьяволы, как говорит ваш преподобный отец. Всю ночь я бежал, а утром спрятался в норе. Затем, когда снова наступила ночь, я продолжал бежать. О! Они раза два-три чуть не поймали меня, но так и не смогли догнать, потому что я знаю, как прятаться, и я держался там, где не ходят люди… Только я был голодный-голодный, я питался улитками и червями и жевал траву, подобно быку, пока не заболели мои внутренности. Однако, я, наконец, перебрался через реку, недалеко от лагеря… Тогда только-только начался день и я сказал себе: «Теперь, Ханс, хотя твое сердце и печально, твой желудок будет радоваться и петь…» Но тут я увидел, как эти зулусские дьяволы, тысячи их, набросились на лагерь и убили всех бедных буров. Мужчин, женщин и маленьких детей они убивали сотнями: пока, наконец, не прибыли другие буры и не отбросили их, хоть зулусы и захватили с собой почти весь скот… Что ж, поскольку я был уверен, что они возвратятся назад, я не остался там. Я убежал вниз по берегу реки и пробирался в течение нескольких дней через тростники, питаясь яйцами водяных птиц и маленькими рыбками из луж. И так продолжалось до этого утра, когда я опять услышал зулусов и спрятался в эту нору. Потом приехали вы и стали над норой, и долгое время я думал, что вы — призрак… Но теперь мы снова вместе и все хорошо, потому что так бывает с теми, как говорил ваш преподобный отец, кто ходит в церковь по воскресеньям, подобно мне, когда больше нечего делать…

И снова Ханс упал на колени, чтобы поцеловать мою ногу.

— Ханс, — сказал я, — ты видел лагерь. Была там мисси Мари?

— Баас, как могу я это сказать, если я не успел даже войти в лагерь? Но фургона, в котором она спала, там не было… Да и фургонов фру Принслоо и хеера Мейера я тоже не заметил в лагере…

— Благодарение Богу! — прошептал я и добавил: — Куда ты пытался добраться, Ханс, когда убегал от лагеря?

— Баас, я подумал, что мисси с Принслоо и Мейерами уехала на ту прекрасную ферму, что вы отметили колышками, и я пойду посмотреть, там ли они. Потому что я был уверен, что им важно узнать, что вы погибли и они наверняка дали бы мне какую-нибудь пищу в награду за мои новости. Но я боялся идти через открытый вельд, чтобы зулусы не заметили меня и не убили. Поэтому я пробирался кругом сквозь густой буш вдоль реки, где человек может передвигаться только медленно, в особенности, если он совсем пустой, — и он погладил свой тощий живот.

— Но, Ханс, — сказал я, — ведь мы находимся совсем близко от моей фермы, где я оставил людей, чтобы они построили дома на холме над рекой.

— Конечно, баас… Неужели ваши мозги размягчились настолько, что вы не можете найти дорогу через вельд? Четыре-пять часов верхом и вы будете там…

— Поехали, Ханс, — сказал я, — и будь быстрым, так как я думаю, что зулусы недалеко от нас.

Таким образом, мы отправились: я, на лошади, а Ханс — у меня на стремени. Он указывал направление, хоть я и знал довольно хорошо эти места, а он никогда не проходил этой дорогой, инстинкт определения местности у цветного человека позволял ему находить верный путь через непротоптанный вельд так же уверенно, как это делает олень, или птица в воздухе…

Мы двигались вперед по наклонной равнине и я рассказал всю свою собственную историю, причем,

весьма сжато, ибо мой мозг был слишком расстроен от страха перед будущим, чтобы позволить мне много говорить. Ханс также рассказал мне поподробней о своем бегстве и отдельных приключениях. Теперь я понял, что это были за известия, которые недавно привели в такое волнение Камбулу и его солдат. Это было сообщение о том, что зулусские полки разгромили большое количество буров, которых застали врасплох, не готовых к нападению, а затем были отброшены подкреплением, прибывшим из других лагерей.

ГЛАВА XX

Военный суд

Прошел час… два… три… и затем внезапно с вершины подъема открылся вид прекрасной Моои Ривер, извивающейся по равнине, подобно гигантской серебряной змее, а там, на ее излучине, плоский холмик, на котором я намеревался построить свой дом… Надеялся! А почему бы мне и не надеяться? Насколько мне известно, все еще могло сложиться хорошо… Мари могла убежать от убийц, а если это так, то после всех треволнений нас еще, возможно, ожидают много лет счастья… Только это казалось слишком хорошим, чтобы явиться правдой…

Я подстегнул свою лошадь, но бедное животное настолько измучилось, что могло только трусить мелкой рысью, которая очень скоро переходила в шаг. Но трусила ли она рысью, или же шла шагом, копыта ее, казалось, выстукивали слова:

«Слишком хорошо, чтобы явиться правдой». Ханс тоже был истощен и слаб от голодания. Кроме того, ему сильно мешала рана на ноге и он в конце концов сказал, что мне лучше ехать дальше самому, а он будет потихоньку следовать сзади. Тогда я посадил его на лошадь, а сам пошел пешком.

Так продолжалось до пышного заката солнца, сменившегося темнотой, когда мы, наконец, достигли подножия холма. Но последние лучи дневного светила успели показать мне кое-что до того, как солнце совсем скрылось. Там, на склоне холма, стояло несколько сделанных из глины и прутьев домов, таких, как я приказал построить, а рядом с ними — несколько фургонов с белыми крышами. Только я не заметил ни единого дымка, поднимавшегося над этими домами, хотя в этот час, когда обычно варят ужин, обязательно должен был бы идти дым. Вскоре взойдет луна, но сейчас стало совсем темно и утомленная лошадь спотыкалась и с трудом продвигалась среди камней, которые валялись вокруг у подножья холма… Я больше не мог этого вынести!

— Ханс, — сказал я, — оставайтесь здесь с лошадью. Я подкрадусь к домам и посмотрю, есть ли там кто-нибудь.

— Будьте осторожны, баас, — ответил он, чтобы вы не застали там зулусов, так как эти дьяволы кругом…

Я кивнул головой, ибо не мог сказать ни слова, и начал взбираться на холм. На протяжении нескольких сотен ярдов я переползал от камня к камню, прощупывая себе дорогу, потому что кафрская тропа, которая вела к небольшому плато, где был родник, над которым стояли дома, была засыпана грудами камней. Я наткнулся на питаемый этим родником ручеек, привлеченный его журчанием, и, следуя вверх по его бережку, услышал звук, заставивший меня припасть к земле и насторожиться.

Из-за непрерывного журчания ручейка я не мог точно определить происхождение этого звука, но он показался мне похожим на рыдания или всхлипывания… Пока я ожидал в неподвижности, огромная африканская луна внезапно показалась над чернильной грядой облаков, заливая все вокруг ярким светом, и… О!.. При этом свете, выглядевшую скорее неземным духом, чем женщиной, я увидел… увидел Мари! Она стояла в каких-нибудь пяти шагах от меня, около ручья, куда пришла, очевидно, за водой, так как она держала в руках какой-то сосуд. На ней была черная одежда, такая, какую носят вдовы, сшитая из грубой материи, и поэтому ее лицо казалось особенно бледным в лучах луны. Глядя на нее из тени, я даже видел слезы, бегущие по ее щекам, ибо она плакала по тем, кто больше не возвратится…