Мари в вышине
Шрифт:
В двадцать лет Сюзи сошлась с Луи, ее дружком из детского сада, с которым встретилась на вечеринке призывников. Они вспомнили, какими обещаниями обменялись в детском саду во время прогулки, это их растрогало, потом появился маленький Квентин. Два года спустя они осознали, что детсадовское обещание, каким бы очаровательным оно ни было, не является достаточно прочным и определяющим основанием для их будущего. Они остались в хороших отношениях. Вот тогда-то Сюзи и обосновалась в одной из построек ничего-не-видевших-ничего-не-слышавших.
И у Жозефа, и у Зоэ появились дети:
Сюзи нацелилась на практику доктора Мейера, деревенского врача, который должен был через несколько лет уйти на покой. Слишком привязанная к нашей долине, она не мыслила своей жизни вдали от нее. А пока перебивалась временными заработками, замещая отсутствующих медиков.
Доктор Мейер регулярно приходил к Мари, раз в год. Он знал, что сама она к нему не пойдет. Он добился от нее обещания, что она, по крайней мере, будет делать ежегодную маммографию после того, как ей исполнится сорок.
В пятьдесят восемь нож гильотины упал.
Подозрительный узелок.
Биопсия.
Рак.
– Думаешь, мне следовало дать их отрезать в сорок лет? – спросила она.
Я и представить себе не мог ничего подобного. Так изуродовать женщину, мою женщину, из простой предосторожности. А если ее гены не несли рака?! Это как казнить приговоренного, хотя он невиновен.
Но рак в ее генах был.
В любом случае, тогда Мари об операции и слышать не желала. Ей нужны были ее маленькие грудки. И точка.
Последовал долгий разговор с Сюзи. Мари хотела все знать. Методы лечения, операции, последствия, вероятную продолжительность жизни. Я оставил их вдвоем. Не мог я это слушать. Мари, моя Мари с раком в груди. Сюзи навидалась такого и во время учебы, и пока стажировалась, а потом – на операциях и заполняя больничные карты. Она отрезала груди, удаляла ганглии, которые доводили некоторых женщин до того, что у них практически отнималась рука, настолько больно было ею шевельнуть. Она восстанавливала молочные железы, срезая кожу с внутренней стороны ягодиц, чтобы цвет ее максимально соответствовал восстанавливаемому соску. Немного силикона, и вы получали новую женщину. Результат мог быть и потрясающим. Но Сюзи знала, что такой, как раньше, эта женщина не будет. Никогда. Она умела их слушать, этих выживших женщин – если они выживали. Год. Два. Пять лет. Если удавалось прожить еще дольше – уже неплохо. Но она также знала, что рак лечится все лучше и лучше, что все больше и больше женщин выкарабкиваются, возвращаясь к нормальной жизни. Даже если речь шла не о выздоровлении, а о ремиссии. Об отсрочке. Почему то же слово используют применительно к приговору виновному? Была ли Мари виновна? В чем? В том, что она дочь своей матери? В том, что не пожелала расстаться со своими грудями?
Сюзи знала, что матери предложат двустороннюю ампутацию с обширным выскабливанием лимфатических узлов с пораженной стороны, химиотерапию со всеми ее побочными эффектами, возможно, облучение. И это в том случае, если нет метастазов…
Потом мы пришли поговорить сюда, в наш уголок, и говорили долго.
– Что
– Не знаю, Мари, ничего не знаю.
– Можешь меня представить без грудей, без волос, без сил, неспособной даже руку поднять?
– Я буду любить тебя по-прежнему.
– А как я вынесу все эти процедуры? Четыре или пять операций, постоянная химия…
– Можно снять маленькую квартирку рядом с больницей.
– А мои коровы?
– О них есть кому позаботиться. Я, Антуан. Можно нанять скотника на некоторое время. Или просто остановиться. В конце концов, тебе скоро на пенсию.
– А малыши? Я ж их почти не буду видеть.
– Они будут навещать тебя.
– Ты хочешь, чтобы я это сделала?
– Я ничего не хочу, Мари, я во всем поддержу тебя, как смогу.
– А если я ничего не буду делать?
– Если ты ничего не будешь делать?
– Если я дам развиваться раку, без всякого лечения, без операции. Если я продолжу жить, как если б его не было?
– Что тебе сказала Сюзи?
– Что трудно судить. Никто не осмеливается. Рак – это пугает. Уклонисты не входят в статистику.
– Это означает, что ты рискуешь уйти еще раньше.
– Возможно.
Мне стало нехорошо. Я внезапно осознал, что рискую ее потерять. Не зная, когда это может случиться: через три месяца, через год, три года, пять лет или больше. Даже с лечением и всеми процедурами пять лет – это считалось хорошо. А без…
Но я также осознал, что для Мари попасть в эти шестерни означало медленную смерть. Больше ни коров, ни фермы, ни привычной жизни в окружении близких. Бесконечные дни боли, взаперти в больницах, которые она ненавидела. Мой дубок, крепко-накрепко укоренившийся на своей горе, который выкорчевали и поместили в горшок, в тепло, в больницу. Для нее это было немыслимо. И для меня тоже, что верно, то верно. Я не хотел отдавать ее никому. И уж тем более раку.
– Я буду рядом, что бы ты ни решила.
– Тогда я ничего не буду делать.
Последовавшие несколько недель были тяжелы для всех. Я уезжал на велосипеде в лес, чтобы поплакать. Ведь я сказал, что буду рядом и все для нее сделаю. Но чтобы поддерживать ее, а не чтобы оплакивать ее судьбу – по крайней мере, не у нее на глазах. Тяжелее всего принять ее решение было Сюзи. Она-то знала, на что способен рак. Почему же ее мама не оставляла себе даже шанса выздороветь? Ладно, о выздоровлении речи не шло. Но она все равно не понимала, до какой степени для Мари было невозможно покинуть ферму, уйти.
Ей все объяснил Антуан. Он знал Мари лучше, чем кто-либо. Не считая меня. Но он был отцом Сюзи. И в конце концов она смирилась.
Так жизнь совершила новый разворот, отличный от того, который мы пережили после смерти Уриэля.
Я не знал, сколько еще времени мне осталось рядом с Мари, а потому воспринимал каждый день как последний. Мы говорили о будущем, но пользовались каждым мгновением. Меняли свои планы, чтобы насладиться неожиданным лучом солнца. Вносили игру фантазии в самые обыденные жесты и особую чуткость во все удовольствия, замечать которые до того просто забывали.