Марьград
Шрифт:
Аномалия… А что у нас здесь не аномалия, заключала, бывало, мама.
…Между тем Марина выскочила из уровня «раз». И сразу почувствовала прилив сил: время здесь катилось неспешно и дышалось здесь спокойнее. К Бывшей Башне пошла уже не торопясь.
…Пациент всегда прав, учила мама. Неприятный он, даже противный, даже злющий — а прав. Потому что он болен. А если даже и здоров, то все равно он несчастный, и потому опять прав. Мы врачи, наше дело — лечить. Да, мы можем, а то и должны быть строги. Но не ради того, чтобы поставить противного пациента на место! Нет! Просто чтобы не мешал! А
Мы врачи… В какой-то книжке Марина вычитала слово, которое ей очень понравилось: врачея. Женщина-врач — ну не врачиха же, фу! Так себя и называла: врачея. Как в умных книжках пишут — позиционировала.
Сама же и придумала мысль в развитие маминой: врачея обязана быть гуманной. Пусть даже ее пациенты не совсем homo или даже уже совсем не homo. Тут-то как раз нужна особенная гуманность! Сестрицы-подружки, и мамы, которых осталось две — тетя Галя и тетя Мила, и их же ровесница, но ничья не мама — тетя Эля, и единственная здесь бабушка, хотя и тоже ничья — бабушка Таня, и тем более дядя Саша и Свящённые — они-то, если болеют или просто обследуются, все понимают. А Местные не понимают ничего, потому их и жальче.
…Вот и Бывшая Башня. Собиралась же настрогать для Веруни лакомого? Собиралась, и для Клавуни тоже. Ну так вперед!
Пришлось помучиться. Ножницы то и дело заминали металл (попросить дядю Сашу наточить, напомнила она себе!). Однако справилась. Две хорошие связки получились, тяжеленькие, а что полоски не очень ровные — это ерунда!
Решила сегодня звездами не любоваться. Что-то неясное словно поторапливало, звало к себе, на Отшиб. Психосоматика, наверное, какая-то.
Почувствовала опять перебои. Подождала. Прошли, сердце нормально работает. А это, скорее всего, не психосоматика. Это, скорее всего, гормональное что-то, с созреванием связанное. Нужно будет общее обследование провести, для девочек-мам-бабушек-мужчин, а заодно самой обследоваться.
Ну, связки — в припасенные холщовые сумки, сумки — в руки, пошла назад.
***
Перед Клавуниным отсеком опять собрались зеваки. Правда, не толпа, как в прошлый раз, а всего пятеро. Смотреть было не на что, зато слушать — очень даже. Из-за двери доносился неописуемый храп, настоящее многоголосье. Присутствовали и басы, и дисканты, и даже, казалось, ударные.
Завидев Марину, слушатели подались по сторонам. Она приоткрыла дверь, заглянула внутрь. Клавуня, абсолютно голая, раскинулась на сильно смятой постели и издавала феерические звуки.
Зрелище было неприглядным, аудиосопровождение ему под стать. Еще и пахло ужасно — то ли нечистотами, то ли какой-то мерзкой секрецией.
Ничего-ничего, напомнила себе Марина. Врачея обязана быть не только гуманной, но и небрезгливой.
Освободила одну из сумок, поискала, куда бы положить полоски, заметила в углу табурет, валяющийся на боку, поставила его на ноги, положила связку, тихо вышла.
***
Веруня, напротив, не спала — кормила.
— Все в порядке, Веруня? — приветливо спросила Марина.
— Какое в порядке, — угрюмо отозвалась мамаша. — Высосал меня всю, проглот обжорливый.
— Хватает корма-то? — уточнила
Веруня отодрала ребенка от левой верхней груди, поднесла к левой нижней. Пожаловалась:
— Грудя болят, мочи нет. Жрать охота, а этому хоть бы что, убить его мало! Вот помрем обое, то-то порадуется!
Марина заметила забившегося в самую тень Местного. По-видимому, счастливый папаша… Стоит понурившись, молчит.
— Ты что же? — обратилась к нему Марина.
— Дык это… есть же… вон же…
На полке, в самом деле, лежал пакет с сухофруктами — молодец какой, мысленно одобрила Марина, — к нему в придачу с десяток металлических полосок, стояла банка с кислотой.
— Дык да дык… — горько передразнила Веруня. — Это несвежое, сам жри.
— Дык тады пойду я свежого приволоку, — робко сказал папаша и двинулся было на выход.
— Куды? Куды намылился, ирод? Чуть что, сразу за дверь норовит! У-у, образина…
Когнитивный диссонанс и послеродовая депрессия, определила Марина. Медицина в моем лице бессильна.
Выложила «желёзки», благодарностей ожидаемо не услышала, направилась к себе.
Спускаясь, подумала, в который уже раз: и вот ради чего это все?
И себе же ответила: а не ради чего-то. Сейчас вот вернусь и объявлю на завтра всеобщее обследование. Потому что: лечить так лечить.
Глава 22. Я вас не знаю. 08.06.49, вторник / неопределенность
Стимулятор — штука мощная и непреклонная. Поэтому сна у Игоря не было ни в одном глазу. Зато желание привести себя в порядок было еще какое! Саша прав: потным, вонючим, колючим — и показываться дамам? Совершенно некомильфо! Так что это даже не желание, а насущная необходимость. Ну и желание, конечно, тоже…
Он с наслаждением принял душ. Нормальная водичка, ничуть не ржавая! Сопровождая Игоря в его «апартамент», Петя пояснил, что Местные без этой «ржави» жить не могут, а здесь и на Отшибе вода качественно фильтруется. Пояснил и отчего-то застеснялся. «Что это вы, Петр Васильевич, робеете? Меня не надо робеть, я свой», — сказал Игорь. Тот ответил, что не робеет, а просто очень сильно уважает старших, а вот если кто чего, то он, Петя, ого-го! — сдвинул брови, выпятил губы, взялся за рукоять дубинки. Но Игоря Юрьевича очень просит говорить ему «ты» и «Петя». Кстати, если чего простирнуть, давайте мне, Игорь Юрьевич, прямо сейчас, я все по стиралкам раскидаю… правда, через три часа еще не высохнет, но, может, у вас на смену что есть… и приборы ваши подзаряжу, они ж, наверное, подсели…
Опять стушевался, даже немного жалко его стало.
Игорь решил, что на Отшиб отправится в «гражданке», и с легким сердцем вручил Пете «милитари». Тот заметно приободрился, пожелал приятного отдыха и отбыл.
Душ… готово… голову и лицо отскоблить до полной девственности… готово… в зеркало на себя глянуть попристальнее… ну и рожа! Распотрошил рюкзак, вытащил свое «цивильное» — эх, все черное… с той стороны было уместно, здесь мрачновато… ну да выбирать не из чего… Оделся, нацепил бандану, опять посмотрелся в зеркало… так, пожалуй, ничего, сойдет. Впрочем, опять же выбирать не из чего. И не из кого.