Марево
Шрифт:
Вспыхивает зарница-за всю ночь первая-и обнажает глубину неба. Месяц заметнее плывет к земле. Туманы наливаются раздумьем. Покой, сон.
Вспыхивает вторая зарница, но ей уже не вспугнуть сна. У места, где она гаснет, из-за земли всплывает светлая полоска, и по степи бежит задорный, веселый ветерок, - ему все стебельки надо потрогать и лететь дальше, дальше.
На краю степи он задерживается, хочет бежать назад и не знает, где его путь: край неба, откуда он выбежал, был чуть светлым, а теперь там уже
Ветерок падает на влажные травы, запутывается в туманах и засыпает. Покой.
Там, где был месяц, горами снега встают облака и думают. Под их думы тают последние минуты степных снов.
Первыми просыпаются туманы. Они шевелят краями, трогаются с места. И ни степь, ни звезды не знают, когда они придут сюда вновь. Им не хочется уходить, - они шевелятся лениво, они медлят. Но проснувшийся бык трубит:
– Мму-у-у!
Пора уходить.
V
Зосима оглядывает степь и сбегает с кургана:
– Гоп-го-о-ооп!
Злых людей не было. Зосима с разбегу охватывает ладонями скользкую росную жердь колодезного журавля, и в небо взлетает пронзительный скрип. Ведро лязгает, руки захватывают воду, капли сверкают над ушами, в бровях. И пусть - сейчас взойдет солнце и высушит.
Зосима оборачивается на восток, вспоминает, что сегодня воскресенье, видит село, вербы, и ему хочется крикнуть и солнцу, и селу, и матери.
Следы туманов отливают на земле цветными пятнами.
Степь, нагая, чистая, влажная, лежит и ждет. Солнце будет печь, сушить, шершавить ее. Солнце погонит на жее людей, быков...
– Идем, идем!
– несется от шалаша.
Корней ловит Онуфрия и ведет к колодцу:
– Грязный, хуже свиньи.
– Да ну его! Холодно!
– Мойся, ну!
Онуфрий зачерпывает руками воду и, пока Корней держит его за вздувшуюся па спине рубаху, водит ими по лицу.
– Еще, еще... не умрешь.
– Чистый уже... будет.
Корней опускает руку, Онуфрий пятится, искоса смотрит на него, вытирает лицо спущенным рукавом рубахи и с криком бежит к разведенному Зосимой костру:
– Брр-брр!
Дым кудрявится и синит степь. Зосима сидит в его клубах и ложкой мешает кашу. Лицо у него багровое, из глаз катятся слезы.
– Помой ложки!
Онуфрий греет над костром руки и сушит рукава.
– Оглох!? Мой ложки!
– Не хочу.
– А есть хочешь?
– Я свою ложку оближу.
– А нам? Зови отца, готово!
Они втроем садятся вокруг котелка. Из ложек я ртов идет пар. Из-за земли на степь льется красный свет. Когда затихают быки, кажется, будто не перепе-у" тенькают вдалеке, не шмели жужжат, а лучи перебирают травы и звенят ими.
Онуфрий выносит из шалаша два кнута и сумку с хлебом. Один кнут он кидает Зосиме, другой кладет возле отца, а сам ложится и болтает ногами.
Быки трогаются
Зосима косится на него, кашляет, медленно поднимается, перекидывает через плечо сумку, берет змеей намотанный на черенок кнут, разматывает его и гладит пеньковый хвостик. Корней не шевелится. Зосима поджимает губы, умышленно громко зовет Рябчика, хлопает кнутом и кричит отстающим быкам:
– Гей! Ге-ой! Ну-у!
Корней переводит взгляд на мелькающие мутно-серые ноги Онуфрия и говорит:
– Иди, сынок, за меня в степь.
Онуфрий вскакивает на колени, приседает, поднимается и широко глядит на отца. На его щеках сквозь загар проступает краска.
– Ну, чего уставился? Иди, говорю, за меня с быками.
Онуфрий проводит пальцами по верхней губе и от волнения заикается:
– Ма-а-ма-ать же придет, я ж...
– Знаю, - обрывает его Корней, - ты все лето встречал мать, а сегодня я ее встречу.
– А я?
– Пасти будешь,
Губы Онуфрия вспухают. Он шевелит руками, как бы готовясь защищать право на встречу матери.
Корней ждет немного, аатем шевелит руками и поднимает голубоватые бровастые глаза. Онуфрий пальцами теребит ладонь и свирепо глядит через костер. В глазах его-они тоже голубоватые, но яснее, чем у Корнея, они тоже будут* бровастыми, - в глазах его упрямство. Губы сжаты, голова наклонена, лоб перекосила складочка, ноздри подрагивают.
– Ну?
– повышает голос Корней.
Онуфрий не слышит. Корней кладет па колени руки и хочет встать. Онуфрий не замечает этого. Корней сердито крякает и встает. Онуфрий задом отдаляется от него. Корней глядит в его перекошенное лицо и грозит пальцем:
– Смо-три, сынок, смо-три мне!
Онуфрий, не сводя глаз с его рук, осторожно берет за кончик кнут и тянет его за собою. У шалаша он надевает рваную соломенную шляпу, идет прочь, дает волю слезам, на ходу оборачивается, плачет громче, догоняет облитых пламенем зари быков и обрушивается на них:
– Куда-да-а? Я вот тебе!
Корнею жалко, его, и он часто затягивается дымом цыгарки. Мычанье слабее, рога сверкают. Быки и сыновья пропитываются солнцем, уходят в его лучи и превращаются в огнистые венчики цветов. Ветер колышет их, клонит все ниже, ниже, и перед глазами остаются только ширь и солнце.
В красные переливы зари вплетается золотой блеск, роса тает. После рева быков голоса птиц, шмелей и кузнечиков кажутся перезвоном невидимой воды. Над далью плывет коршун.
Корней землею забрасывает остатки костра, вешает на колья свитку, ложится в тень и решает встать после подудня. Да, но неужто ему придется ставить Аграфену на колени и заставлять есть землю, бить ее кнутом?