Мара
Шрифт:
Мара появляется лишь к вечеру. Как всегда, незаметно.
– Ух, еле выбралась. Много дел.
– Ага, у нас тоже, – рассказываю.
Играть неохота, обе устали. Просто плаваем, лежим на песке и смотрим на облака.
Мара опять жалуется на сестру: та совсем нос задрала, я, мол, самая лучшая, и вообще все вы тут неумехи бестолковые, одна я дело разумею.
Мы прощаемся, я ухожу, оглядываясь
Дома все по-старому. Все ракушки сегодня неправильные, похлебка привычная – жидкая, желтая с зеленым. Фу. Только что горячая, так бы в рот не взяла. Папа на промысле, раньше завтрашнего вечера не вернется.
Ни капризничает, ей невкусно. Чтобы утешить малышку, рассказываю ей сказку о золотой девочке, которая живет на берегу верхнего моря и появляется на нашей отмели только в полдень, чтобы поиграть с Послушной Ни в прятки и догонялки. Сестренка радостно сопит и засыпает.
Я знаю, что она увидит во сне.
То же, что и я.
Утром я сбегаю на берег еще до завтрака. Подхожу к скале-Чайке, оглядываюсь – никого.
Солнце едва-едва выглядывает из-за обрыва, под скалой еще холодно. Взбираюсь на правое крыло Чайки, на хребет, на склоненную голову. Застываю, жмурясь на краешек золотого диска. Солнечная дорожка начинается у моих ног.
Делаю шаг, другой, третий.
Вот здесь и живет семья Мары.
Дверь-плетенка из лозы. Тихо скребусь, потом открываю. Никого.
Прохожу чуть дальше.
Высокая, с синими-синими глазами и волосами как полдневное солнце, сестра Мары смотрит на меня с немым вопросом: ты еще тут откуда взялась?
– Я постучалась, никто не ответил; было открыто, я вошла.
– Ну если вошла… – Она не ходит, а плывет, стелется, облачная кайма длинного платья сметает с пола незримые пылинки. – Мары еще нет, она пока занята – но ведь ты подождешь, правда?
– Но…
– Нет-нет, ты нисколько не помешаешь. Нечасто ко мне захотят такие гости.
Она придвигает овальную доску, хитро расчерченную дугами и косыми линиями, достает мешочек и высыпает много-много синих пластин и черных пирамидок, а еще три красиво вырезанных лодочки, точно как те, на которых папа плавает, только эти с мой мизинец.
– Мара говорила, она тебя научила играть в «бурю», и ты ее в пух и прах разбила?
Меня
– Нет, не разбила.
– Раз она так говорит – значит, разбила. Может, чтобы не скучать, покажешь мне, как? «Волны» или «скалы»?
– Все равно.
– Ладно, бери «волны», – и она ставит три черных пирамидки в линию.
Никогда так не было. Я сама – буря, я вдыхаю острый ветер, соленый от брызг и сладкий от молний, руки мои – волны, волосы мои – грозовые тучи.
Буря налетает на скалистую цепь, веселая и яростная, брызжет пеной, плещет водоворотами, давя сверху и снизу, и скалы подаются, расступаются, и три измученные лодочки находят дорогу в гавань, я оставляю скалы в покое и играю с ними, провожая до самого берега…
– Ми! ой, Ми!..
Я бреду, не разбирая дороги. Ноги сами отыскивают тропинку, что ведет от береговой отмели домой.
– Ми, я была там, я видела… ты спасла их, лодочники до сих пор спорят, откуда налетела буря и как это они целы остались.
Знаю, Мара. Я была там. Я спасла их.
Потому что твоя сестра отдала мне «волны».
Если бы я взяла «скалы», было бы по-другому. И я… я погубила бы…
Я никогда больше не буду играть с тобой и твоей родней.
Я знаю, кто вы.
И я знаю, что происходит с нами, когда вы играете. Сказки не лгут. Твоя сестра тоже не лгала, я могла бы не возвращаться и стать такой, как вы, стать одной из вас.
Да только не могу я жить на берегу вашего верхнего моря и нырять в ваши волны, чтобы доставать из глубин – из ваших глубин, а значит, с наших берегов! – ракушки, цветы, морскую траву, золотых рыбок или просто камни. И гадать, что из нынешней добычи еще недавно звалось моими братьями, или родителями, или просто соседями.
Я не могу, как вы, помнить только то, что хочу помнить.
Наверное, я умею играть – но я не могу и не хочу играть жизнью. Ни своей, ни чужой.
Спасибо тебе, Мара. Спасибо, что показала мне – меня.
…Жаль, все, что я увидела, никому не расскажешь: мама и так знает, а Ни нельзя ни о чем слышать, пока не придет ее срок. Ну да ладно, Мара, ты теперь ведь всегда будешь со мной, и незачем больше ждать на берегу.
Чайку тоже незачем тревожить. Пусть спит.
Ей еще многих провожать к верхнему морю…