Марь
Шрифт:
— Доброе утро, бабушка.
В ее душе теплилась надежда, что разговор, не состоявшийся под покровом ночи, состоится при робком свете нарождающегося дня. Возможно, баба Марфа уже все обдумала и решила, как объяснить произошедшее.
— Завтра утром вы с малой уедете. — Голос бабы Марфы тоже был сиплый, но не со сна, а от едва сдерживаемой ярости. И посудой она громыхала сильнее, чем обычно.
— Куда? — спросила Стеша растерянно. Испугаться она еще не успела, не осознала, чем грозит им с Катей это внезапное решение. — Куда нам ехать?
— Я написала
— Какое письмо? Кому? — снова спросила Стеша, а потом задала, наконец, самый важный вопрос: — Вы нас прогоняете, бабушка?
— Да, — ответила старуха, не оборачиваясь и ничего, совершенно ничего не объясняя. — Так будет лучше. Пора тебе становиться взрослой, Стэфа.
— Тогда оставьте Катю у себя, — прошептала Стеша. Ей хотелось одновременно и кричать, и плакать, но она нашла в себе силы быть взрослой. Или хотя бы казаться. — Оставьте Катюшу, бабушка. Я очень вас прошу. Я вас умоляю!
— Нет. — Старуха так и не обернулась. — Серафим проводит вас до соседней деревни. Оттуда пятнадцать километров до города. Идти лучше не по дороге, а лесом.
— Мы же не справимся… — Стеша смотрела на свои подрагивающие пальцы. — Я не справлюсь. Я не знаю, как мне ее уберечь.
— Вот и я не знаю. — Баба Марфа наконец обернулась. Во взгляде ее не было ничего. Даже ночной всепоглощающей ярости в них не было. Черные бездонные дыры над узкой линией плотно сжатых губ. — Я уже не в том возрасте, чтобы быть вам нянькой. Ни тебе, ни малой.
В этот самый момент, вглядываясь в черные провалы, блуждая взглядом по равнодушно-каменному лицу, Стеша поняла, что больше нет смысла просить, умолять и уговаривать. Их с Катюшей судьба решилась этой ночью. Старуха, которая лишь по чудовищному недоразумению считалась их родной бабушкой, не изменит своего решения. На глаза навернулись злые слезы. Чтобы баба Марфа не увидела ни ее слез, ни ее ярости, Стеша выбежала во двор, метнулась к колодцу. Полное ведро стояло тут же, на лавке, и она зачерпнула ледяной воды, плеснула в свое разгоряченное лицо, а потом обеими руками уперлась в края ведра. В попытке успокоиться подышала часто-часто, по-собачьи.
С ее мокрых волос в ведро срывались капли воды. Или это были слезы? Они падали в ведро с тихим бульканьем, как маленькие камешки. Они стукались о дно, а потом поднимались на поверхность крошечными водоворотами. Картинка завораживала. Водовороты манили. В них Стеше чудились зелень рыбьей чешуи и длинный змеиный хвост. Она жила в колодезной воде. То ли рыба, то ли змея. Не такая большая, как рассказывал Серафим, а маленькая и верткая, не дающаяся в руки, исчезающая, стоило лишь попытаться разглядеть ее получше. А разглядеть хотелось! И поймать тоже хотелось! И плевать, что руки уже по локоть мокрые, а водовороты теперь не в воде, а у нее в голове, что колодец кружится, как цирковая лошадка, а земля под ногами раскачивается.
То ли рыбу, то ли змею она почти поймала. Не хватило самой малости, не хватило света. Перед глазами все потемнело, а по губам и подбородку потекло что-то горячее и соленое. То ли слезы, то ли кровь. Стеша не успела понять, потому что то ли рыба, то ли змея хлестнула ее по лицу плавником, обвилась длинным хвостом вокруг шеи и потянула вниз, на дно колодца…
Она очнулась от того, что кто-то хлестал ее по щекам, тряс за плечи и звал по имени.
—
Голос был сиплый и злой. Открывать глаза не хотелось. Что Стеша увидит? Ничего хорошего! Ничего, что дало бы ей надежду. Не осталось у них с Катенькой больше никакой надежды. Ни бабушки, ни любви, ни надежды…
— Мокрая вся, — бубнил злой голос. — Посинела! Вставай, а то еще простудишься.
Можно подумать, этой бесчувственной старухе есть дело до Стешиного здоровья! Можно подумать, ей вообще есть до нее дело! Но у Стеши была Катя, а Катя не должна испугаться, увидев старшую сестру валяющейся на сырой земле. Стеша открыла глаза, села. В голове тут же зашумело и закружилось, к горлу подкатила тошнота.
— Что ты видела? — На плечо легла костлявая неласковая рука бабы Марфы. — Что ты видела в воде?
— Какая разница? — Стеша нашла в себе силы, чтобы и открыть глаза, и стряхнуть эту неласковую руку. — Разве вам не все равно, что со мной происходит и что с нами будет?
Ответом ей стало долгое молчание. А потом баба Марфа сказала:
— Есть иди, остынет все. Но сначала умойся. У тебя кровь.
Чтобы умыться, нужно было снова приблизиться к ведру, склониться над ним, зачерпнуть студеной воды так, чтобы не коснуться ни рыбьей чешуи, ни змеиного хвоста, так, чтобы старуха не заметила ее страха. А старуха стояла рядом, наблюдала с недобрым прищуром, бормотала что-то себе под нос. Стеша решилась, зачерпнула воды из ведра, отерла лицо. Сразу стало легче: исчезла головная боль, прошла тошнота. Колодезная вода словно смыла с нее липкий налет ужаса, вернула способность рассуждать здраво. Если баба Марфа решила выставить их за дверь, им нужно подготовиться, смириться с мыслью, что самое страшное и неведомое еще впереди. Нет, не им, а ей, Стеше, нужно собраться, смириться и подготовиться! Она утерла лицо, не глядя на старуху, направилась к дому. Уже на крыльце натянула на лицо радостную улыбку. Она была готова врать, она была готова сказать своей младшей сестренке, что их скоро ждет новое путешествие.
Катя уже сидела за столом перед тарелкой с кашей. В одной руке она держала ложку, а во второй — свою птичку.
— Почему у тебя мокрые волосы? — спросила сестра.
— Я умывалась, Катюша. — Вот она и начала врать. Ложь во спасение? Или от бессилия?
Хорошо, что ее младшая сестра была в том чудесном возрасте, когда веришь взрослым безоговорочно. Хорошо, что больше ничего не пришлось объяснять. По крайней мере, пока.
За утро они не перекинулись с бабой Марфой и парой слов. У каждой из них нашлись свои собственные дела. Баба Марфа заговорила лишь ближе к обеду:
— Схожу в деревню, — сказала она, натягивая телогрейку. — К ночи вернусь. Вы оставайтесь дома. Как стемнеет, запритесь. Двери никому не открывайте. Ждите меня.
Стеша не стала спрашивать, зачем баба Марфе идет в деревню, просто молча кивнула в ответ. И на крыльцо она тоже не вышла, следила за удаляющейся старухой из окна. Их с Катюшей вещи уже были сложены в чемодан, оставалось лишь поговорить с сестрой. Но Стеша не знала, с чего начать. В голове было пусто и звонко. Не было в ней ни единой мысли. Наверное, поэтому Стеша решила заняться растопкой бани. В конце концов, неизвестно, когда в следующий раз им доведется помыться по-человечески.