Манящая леди
Шрифт:
“Нет”. Он похлопал ее по плечу, которое было твердым, как кусок бекона. “Нет. Беги. Я не распространяю информацию. И когда я вернусь, я разыщу твоего мужа для тебя. Он мертв, ты знаешь. Черт возьми, по всем подсчетам, ему было бы около ста десяти, даже если бы он спасся от взрыва, что маловероятно.”
“Ему было бы семьдесят три, ” тихо сказала она, “ и, о, он был один, он был один. Я здесь ’аппи’. Я никогда раньше не был таким ”аппи".
“Ну что ж, тогда заткнись”. Люк был тверд. “Пошли, сержант. У тебя ведь есть свой транспорт, не так
“Хо, я позабочусь о нем”, - сказала мисс Диана.
Люк выскочил из дома и сел в свою маленькую машину. Но полчаса спустя он загнал ее в гараж на мельнице и вышел на тихую, залитую луной пустошь в одиночестве.
Коренастый поезд, длиной всего в четыре вагона, прождал меньше минуты на единственной платформе, прежде чем, тяжело дыша, снова тронуться в путь сквозь ночь. Желтые лампы бледно мерцали в лунном свете. Несколько пассажиров поспешили к ожидавшим их машинам. Прун не вернулась.
Сейчас, на упругой траве вересковой пустоши, где дикий тимьян и мать-и-мачеха наполняли воздух ароматом, Люк чувствовал себя моложе и более одиноким, чем когда-либо со времен своего младенчества. Мир, который он так хорошо знал и в котором его считали искушенным представителем, внезапно отделился от него, чтобы он мог взглянуть на него со стороны. Это был новый и пугающий опыт, и он впервые мельком увидел состояние, в котором краски, комфорт, тепло и привычные наслаждения утратили свою ценность.
Он не был ни шекспироведом, ни сельским жителем, так что его не беспокоило отсутствие весной. Пение птиц и насыщенный алый цвет розы мало что значили для него в любое время. Но теперь перед ним открывалась панорама серых тротуаров, маленьких баров, сверкающих за каплями дождя, уличного движения, волнения, телефонных звонков, возможностей рискнуть, добродушных грязных лиц, дружеских слов с порога, запаха свежего хлеба, исходящего от решетки, трели любовной песни по радио, добавляющие очарования городу, - все это было испорчено, притуплено, обесценено навсегда.
Он осознал весь пережитый опыт в одном ужасном откровении, быстром и ужасном, как открытие, что непредвиденный несчастный случай сломал чью-то спину, взгляд в пустоту. Он бросился на землю среди маленьких цветов и душистых трав и уткнулся в них лбом в агонии смятения. Он вообще не думал. Маленький дом, знакомый синий комбинезон, который носила его мать, аккуратные занавески и безупречно чистый двор - их несоответствия были слишком изысканно болезненными, чтобы выносить созерцание на данном этапе. Даже сама Чернослив была исчезнувшей мечтой. В его сознании была только одна захватывающая картина: он сам, призрачный и одинокий, в унылом городе без запаха, навсегда.
Ночной ветер обдувал его, и земля была доброй, и он так устал. Он спал как убитый. Голоса на дороге и на мельнице, шуршание проезжающих машин, смех в деревне - все это пронеслось мимо, а он их вообще не услышал. Он лежал там измученный и без сознания, как мертвец.
Когда он проснулся, был час после рассвета в День летнего солнцестояния,
Старина Гарри лежал, приподнявшись на локте, примерно в трех ярдах от него. Его собственная постель была из вырванного тимьяна, и он с удовольствием отдыхал там, зажав длинный стебелек травы в своих прекрасных новых казенных зубах. Старший инспектор медленно сел, снова осознавая свое личное горе, но все еще оставаясь самим собой и все еще играя. Лист ревеня соскользнул на землю перед ним, и он поднял его.
“Для чего это?”
“Чтобы затенить тебя. Позволь полной луне впитаться в тебя в это время года, и ты уже никогда не будешь прежним мужчиной. Даже наполовину”.
Люк расправил свои широкие плечи, и его смуглое лицо стало печальным.
“Слишком поздно, приятель”, - сказал он. “Ты должен был сказать мне раньше”.
Он потрогал мешки, которые были мокрыми от росы.
“Спасибо вам за это. Я была готова на все”.
Старина Гарри принял благодарность одобрительным кивком.
“Говорят, вы главный полицейский”, - заметил он, замедляя свою обычную пронзительную болтовню до достаточно разборчивого темпа. “Глава их всех, родом из Ланнона”.
“Так и есть”. Еще один большой пакет беспокойства неуклюже втолкнулся обратно в сопротивляющийся разум Люка. “Как твой нос? Учуял ли я что-нибудь еще с тех пор, как видел тебя в последний раз?”
Тайная улыбка, которую он не смог подавить, пробежала по розовому лицу Гарри, и он застенчиво опустил веки, как Аманда заметила раньше.
“Я не знаю”, - лениво сказал он и добавил, как только решил, что его незаинтересованность достаточно доказана: “Я думаю, сегодня вы услышите еще об одной смерти”.
“А?” - Спросил я.
Старик проворно поднялся и на мгновение замер, вглядываясь в белое сияние неба на востоке, прежде чем зазвонить, как треснувший будильник.
“Три в ряд, три в ряд”, - тараторил он, поворачиваясь. “Здесь всего три в ряд”.
“О”. Люк откинулся на спинку стула. Если это и был случай суеверия, то только его это не заинтересовало. “Я не так уж много знаю об этом”.
“Ага! Но я хочу.” Старый Гарри смеялся с древним ликованием, и вокруг него простиралась пышная зеленая местность, в которой на каждый акр приходилось тысяча укромных местечек, достаточно глубоких, широких и тихих, чтобы вместить такую маленькую и никчемную вещь, как единое целое из бренной глины. “Я согласен. В этом весь юмор, я согласен! Увидимся позже, сэр, на пиру. Добрый день.”