Маньяк
Шрифт:
Так впятером мы и влезли в «ауди»... Степан, я с женой и дочки. Думал, при них не посмеют, дети все-таки. А когда свернули с трассы в переулок, этот змееныш вдруг тормознул так, что шейные позвонки хрустнули. Опомниться не успели, как отовсюду хлынули кавказцы, все с оружием. Только и успел заметить Георгия с автоматом. И надо же было место выбрать — словно не я, а они в Баланцево родились и выросли. Там в рабочее время ни души, сонное царство. И когда только он успел своим дать сигнал, что не пустые едем?
— Э-э, Геннадий Кузьмич, вам ли с этими волками тягаться? У Хутаева-младшего в приемнике машины вмонтирован и передатчик с приличным радиусом действия.
— Кто бы мог подумать?! В общем, моих вышвырнули и привезли меня опять к Хутаеву. О билете я не очень беспокоился, думал, пускай берут, собаки. Жена кинется в милицию, а там и я не задержусь. Только отпускать меня они не торопились. Завели во двор, Георгий и говорит громиле, что с ними был: «Завяжем мальчику глазки?» Нашли пацана! А тот щенок, Степан, хохочет: «Зачем, папа? Может, лучше вообще выколоть? Какой с него толк?..» Жена Хутаева на крыльцо вышла, смотрит, как меня под собачью будку запихивают. Спустили в погреб, за обе руки к трубе пристегнули — ну, значит, и... объяснили...
— Что значит — объяснили, Геннадий Кузьмич?
— Ну, это... изнасиловали. — Последнее слово Сидоров произнес едва слышно.
Капитан сочувственно кивнул.
— В утешение могу сказать только, что преступники уже задержаны и неминуемо понесут наказание. Вам, к сожалению, придется пройти процедуру медэкспертизы. Надеюсь, что после приговора суда оба Хутаевых будут чувствовать себя куда хуже вас. Тем более, что попадут они в разные колонии: Степан несовершеннолетний, и со статьей «мужеложство» не миновать ему быть «опущенным». Так вы говорите, оба — отец и сын?
— Да, — Сидоров побагровел. — Первым Георгий, он еще Степана подзадоривал, мол, свежачок. Ох, не могу, мутит...
— Успокойтесь, все это позади. Теперь их черед пришел. Уж Степе Хутаеву точно достанется. На малолетке плюют на покровителей воли, и он как огня боится падения, знает от отца, какая жизнь ждет «опущенного». Стоило мне на полчаса завести его в камеру к нашим стервецам и деликатно объяснить что к чему, как он пулей вылетел оттуда, и тайник под собачьей будкой немедленно обнаружился. Степа выбрал, как ему показалось, меньшее зло: отцовский гнев. Хотя в нашем случае это тождественно гневу блатного мира. Так что, несладко придется юному джигиту. Уж поверьте моему богатому опыту: не нарушать закон — во всех отношениях выгодно. Когда приходит время расплачиваться, о мимолетных удовольствиях просто забываешь. Хотя... в принципе всегда есть возможность остановиться... Так где, Геннадий Кузьмич, вы говорите, взяли так и не принесший счастья лотерейный билет?
Сидоров долго молчал, время от времени скорбно вздыхая. Капитан сидел смирно, изредка остро поглядывая на беднягу. Наконец Геннадий Кузьмич, смущаясь, сбивчиво начал:
— Да я, собственно, врать и не собирался. Ну не украл же я его в конце концов! Купил костюм в комиссионке. Пиджак дома до сих пор висит, а брюки... там, в подвале остались. Кому они теперь нужны... Спасибо вам, товарищ капитан, выручили. А то уж и не знаю...
— Не отчаивайтесь, Геннадий Кузьмич. В конечном счете все не так плохо. Вы ведь человек честный, и у вас все образуется. А с билетом с этим... должен вас огорчить, но выигрыш скорее всего вам не удалось бы получить. Так что, плюньте вы на эту «волгу». Лишний раз можно убедиться, что чужое добро счастья не приносит. Так в какой, говорите, комиссионке?..
Работа с комитентскими карточками много
Знакомая фамилия в списках сразу привлекла внимание Шиповатова. Он хмыкнул, отодвинул бумаги и стал собираться...
Заместитель прокурора без малейших колебаний подписал санкцию, хотя и казался несколько удивленным таким поворотом событий. Неисповедимы пути следствия, и вели они в дом, где проживали люди в высшей степени положительные. Это, однако, Бережного не смутило. В этот момент он испытывал только жгучее любопытство. Еще в детстве любовь к приключениям и желание быть в центре событий подталкивало юного Андрея Михайловича к скорым решениям, так что, ему даже и на ум не пришло попытаться переложить бремя ответственности на плечи начальства.
В отличие от Андрея Михайловича, старейший судмедэксперт Лев Вольфович Брайнин, которого ничто в жизни уже не могло удивить, в особенности, в криминальной сфере, сегодня охотно уступил бы свое рабочее место кому-нибудь из коллег помоложе. Он чувствовал себя отвратительно. Ломило затылок — опять поднялось давление, глаза были словно засыпаны песком. Однако смены у Льва Вольфовича не предвиделось. Потому возиться с потерпевшими, будь то живые или мертвые, ему приходилось самому.
Весть о случившемся с Сашей Абуталибовой всколыхнула Баланцево. Как это всегда бывает в небольших городах, «устный телеграф» срабатывал моментально. И чем хуже новость, тем быстрее достигала она ушей взбудораженных жителей, вселяя в них ужас. С некоторых пор Баланцево уже стало привыкать к чрезвычайным событиям. Но тут трагедия случилась в семье известного всем и полюбившегося Налика Назаровича Абуталибова, «хирурга Божией милостью», виртуозно проведшего не одну операцию, за исход которой не ручались и столичные медики.
Шиповатову не приходилось обращаться к Налику Назаровичу как к врачу. Но отклики его пациентов были так восторженны, что, вольно или невольно, вокруг Абуталибова витал ореол исключительности. О выдающихся способностях Абуталибова неоднократно упоминал и начальник райотдела. Вскоре после переезда в Баланцево Абуталибов удачно сделал операцию на щитовидной железе мужу дочери Сидора Федоровича, не только сохранив парню жизнь, но и полностью восстановив здоровье. С этого дня подполковник не упускал случая отозваться о хирурге с искренним восхищением. И тем более неприятно было Сидору Федоровичу именно в эту горькую минуту отказывать Налику Назаровичу в просьбе.
Разговор шел в кабинете начальника райотдела. Подполковник безуспешно пытался усадить Абуталибова в кресло, но тот упорно оставался стоять. Лицо его словно спеклось и потемнело от внутреннего жара, бескровные губы сжались в тонкую, как лезвие, линию. Каждое слово давалось мукой.
— Сидор Федорович, я прошу вас, как никого и никогда не просил. Я не могу допустить, чтобы чужой человек трогал тело моего ребенка. Ее мать, моя первая жена, погибла под машиной, когда Саше было три года. Я и в Саше видел только ее образ — первой возлюбленной. Вы говорите, она в письме обращается к матери? Кто ее так запугал? Почему не ко мне? Ведь она всегда для меня была самая лучшая, она — это я сам... Эх, — Абуталибов бессильно уронил руки, — вот Иван Зурабович — тот бы понял. Ну зачем это, когда и душа, и тело чисты?..